Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

class="p1">Пока во Франции штурмовали Бастилию, Радищев хлопотал о разрешении на печать своего произведения. Оно было наконец получено им в конце июля 1789 года. Согласно показаниям на последующем процессе, работу над книгой он в основном завершил уже в 1788 году450. Очевидно, он совсем не обязательно ожидал преследования: отказ московского издателя печатать книгу из‑за ее содержания не вызвал его настороженности и тем более беспокойства451. Вместо этого он самостоятельно, с помощью специально купленного печатного станка, напечатал свою книгу тиражом около 650 экземпляров и внес еще несколько изменений в текст, который в итоге был опубликован анонимно452.

Подобный образ действий, учитывая прежний опыт, не кажется необычным. Годом ранее «Житие Федора Васильевича Ушакова» Радищева было опубликовано без возражений, несмотря на некоторые политически небезупречные пассажи. Уже довольно долгое время в газетах обеих столиц подробно сообщалось о революционных событиях во Франции. Декларация прав человека и гражданина, принятая французским Национальным собранием 26 августа 1789 года, также вышла в свет в русском переводе453. Как и почти повсюду в Европе, новости из Франции находили у образованной столичной публики столь же взволнованный, сколь и положительный прием. В противоположность этому российская императрица относилась к событиям во Франции с явным скепсисом454.

Екатерина II c беспокойством смотрела и на напряженное внешнеполитическое положение, в котором оказалась Россия. Вскоре после ее возвращения в августе 1787 года в Санкт-Петербург из триумфальной поездки в Крым, который был присоединен в 1783 году, Османская империя объявила России войну, чтобы противостоять дальнейшей экспансии. Военная обстановка осложнилась и грозила перерасти в опасную войну на два фронта после того, как шведский король Густав III (1746–1792) воспринял ситуацию как возможность для возвращения территорий, ранее утраченных в пользу России455. Шведский флот начал осаду Санкт-Петербурга, в конце мая 1790 года гром его пушек был слышен даже во дворце. Война тем самым давала о себе знать прямо в центре власти456. Неблагоприятное развитие военной ситуации как на севере, так и на юге империи беспокоило общественное мнение, о чем летом сообщал в Дрезден Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг (1757–1813), секретарь саксонского посольства в Санкт-Петербурге457.

В этой крайне напряженной ситуации императрица особенно нуждалась в сохранении внутреннего спокойствия. Именно в этот момент Радищев опубликовал свою книгу, которая при таких обстоятельствах произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хотя его имя в произведении указано не было, Радищев быстро оказался под подозрением как его предполагаемый автор458. Императрица не скрывала своего возмущения – «бунтовщик, хуже Пугачова» (так!), как она высказалась своему секретарю Александру Васильевичу Храповицкому (1749–1801)459. Несмотря на сложную политическую и военную обстановку, Екатерина нашла время, чтобы полностью прочитать книгу и снабдить ее своими комментариями. Эти заметки в итоге были учтены при полицейском допросе Радищева460, арестованного 30 июня 1790 года и помещенного в Петропавловскую крепость461.

Если Радищев надеялся, что «Путешествие» будет воспринято как литературное произведение и императрица последует процитированному выше призыву из главы «Спасская полесть» – воспринимать критику не как враждебный, а как благонамеренный акт, – то его ожидало разочарование. Роман рисовал картину плохо управляемой страны; провозглашенные некогда в «Наказе» цели государства достигнуты не были, об экономически, юридически или социально обеспеченном положении для большей части населения не могло быть и речи. Подобный неутешительный итог должен был ставить под вопрос легитимность правления. Пример Франции, потрясенной народными волнениями и отстранением короля от власти, стал грозным предостережением, хотя летом 1790 года монархия там еще сохранялась. На этом фоне Екатерина как абсолютная правительница не могла не чувствовать в книге нападок и угрозы для себя лично.

Ощущение угрозы и личной обиды из‑за якобы недостаточного признания автором заботы о благополучии страны ощутимо в многочисленных, иногда очень эмоциональных комментариях императрицы. Это особенно явственно видно по ее комментариям к главе «Спасская полесть», полемически изображающей придворную жизнь во сне повествователя. Екатерина заподозрила за этим чувство зависти, то есть низменные побуждения автора. По ее мнению, это объяснялось удаленностью от двора, а значит, и от власти. Любовь к власти, которую приписывают правителям, Екатерина сама в себе не считала особенно выраженной, особо подчеркнув это в одном из комментариев462. В другом месте она оправдывает свою внешнюю и оборонную политику: «Убивство войною называемое, чево же оне желают, чтоб без обороны попасця в плен туркам, татарам, либо пакарится шведам»463.

Острая угроза войны на два фронта, по мнению императрицы, требовала военных контрмер, которые защищали бы как империю, так и ее население. В ее понимании это входило в задачи правительницы. Поэтому она отвергала криминализацию законной обороны страны.

Вопрос соотношения права и насилия Радищев затронул прежде всего в главе «Новгород». Ссылаясь на вече, он представил альтернативный государственный порядок, который пал жертвой московского великого князя. В этой связи Екатерине было важно обратить внимание на политику городской республики по отношению к Речи Посполитой, государству, которому новгородцы якобы подчинились и при этом выказали склонность к церковной унии. Московский правитель вследствие этого наказал лишь «отступников и изменников», однако при этом превысил должные границы, что она вполне признавала464. Тем не менее его действия были законными, поскольку основывались на монаршем праве465. Новгород, с ее точки зрения, не был политически самостоятельной единицей. Размышления Радищева о функции судебной инстанции она проигнорировала.

Не менее резко Екатерина отвергла критику крепостного права и рассуждения о его отмене (глава «Хотилов»). Хотя, будучи великой княгиней, она выступала против крепостничества и еще в начале своего правления пыталась склонить общественное мнение к его отмене. Однако она должна была признать, что элиты, на которые она опиралась, не были заинтересованы в изменении этих порядков. Поэтому она не стала продолжать этот важный реформаторский проект466. Ее комментарии к книге Радищева отражают опыт императрицы: по мнению Екатерины, дворяне-землевладельцы, которых коснется отмена крепостного права, не станут ни прислушиваться к рассуждениям Радищева, ни позволят себя в чем-либо убедить467. Кроме того, положение тех русских крепостных, которые подвластны хорошим господам, лучше, чем в других частях света468.

Эти замечания относятся к главе «Зайцово», в которой Радищев вкладывает в уста несчастного судьи аргументы в пользу права крестьян на сопротивление. Именно в изложенной там дискуссии, как полагает Екатерина, «изливается яд француской»469; право крестьян на сопротивление она не допускала. Злое деяние не дает права мстить деянием еще более злым. В крайнем случае она признавала право на самооборону при доказанной угрозе жизни470. Из весьма кратких заметок прежде всего видно, насколько высокой степенью угрозы, как она в целом считала, чреваты крестьянские восстания. Напоминанием о ее собственном соответствующем опыте могли послужить известия о крестьянских волнениях во Франции в июле и августе 1790 года, о «Великом страхе» (grande peur), которые были спровоцированы слухами о заговорах знати и мнимой угрозе со стороны разбойников и вызвали кризис внутренней безопасности Франции.

Чтобы показать российской публике, особенно дворянству, такие побочные эффекты революции, которую публика восторженно приветствовала, летом 1790 года в столичной прессе беспрепятственно разрешалось публиковать сообщения о «анархических» крестьянских волнениях471.

Ода «Вольность», фрагментарно включенная в «Путешествие», была однозначно воспринята Екатериной как революционная. Строки, повествующие о казни правителя, она понимала как выпад против своей собственной персоны, даже если речь в них шла