Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

принципам, которые Екатерина II положила в основу своего «Наказа» 1767 года. Явным образом ссылка на «Наказ» дается для темы цензуры и свободы мнений436. Мнимая цитата из «Наказа» помещена непосредственно перед местом в романе, за которым следуют выдержки из оды «Вольность»: «Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: „вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам“»437. Здесь Радищев, однако, как указывает Кристоф Шмидт, возможно, неверно истолковал438 или же неверно интерпретировал439 слова императрицы, поскольку она четко определяла свободу следующим образом:

Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было; ибо и другие имели бы равным образом сию власть440.

Кроме того, в своих рассуждениях о законах в «Наказе» Екатерина связывала понятия «вольности» и «безопасности»:

Государственная вольность во гражданине есть спокойство духа происходящее от мнения, что всяк из них собственною наслаждается безопасностию; и, чтобы люди имели сию вольность, надлежит быть закону такову, чтоб один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов441.

С ее точки зрения, безопасность была необходимым предварительным условием свободы. Одновременно императрица очертила рамки, в пределах которых индивид мог самореализоваться, ограниченный страхом перед (ею изданными) законами. Теоретически такая гарантия вроде бы охватывала все сферы жизни. Однако Радищев недвусмысленно поставил это под сомнение, опровергнув тем самым и притязания императрицы на статус просвещенной, доброй (а следовательно, легитимной) правительницы. По контрасту с художественно изображенной Радищевым действительностью от императорского великодушия мало что оставалось. Законы не могли обеспечить безопасность, как ее определял «Наказ», если индивид не был также защищен от произвола. Тогда как широкие слои крестьян страдали от произвола своих владельцев-дворян.

На этом фоне именно эксцессы крепостного права становятся главным предметом изображения в романе: так описываются примеры экономической зависимости крепостных крестьян (глава «Любани»). В некоторых местах Радищев, ссылаясь на произведение Гийома Томаса Франсуа Рейналя (1713–1796) «Histoire des deux Indes»442, сравнивает эксплуатацию крепостных с порабощением коренного населения Южной Америки, которое было вынуждено производить предметы роскоши для европейских высших классов. Через эту ассоциацию читателю предлагается рассматривать широкие слои российского населения как объект колониальной политики, превратившей Российскую империю в восточную деспотию (главы «Хотилов» и «Пешки»)443. Таким образом, вновь ставится под сомнение принадлежность России к Европе444.

Радищев связывает свое описание крепостничества с предупреждением о крестьянских восстаниях, в том случае если злоупотребления не будут устранены и, что главное, так и не проведут необходимые реформы:

Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут в мщении своем. Приведите себе на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз445.

С точки зрения Радищева, освобождение крестьян было абсолютно необходимым для поддержания политического порядка, в то время как отказ от него порождал недовольство и волнения, которые легко можно было направить против правительства. Здесь Радищев намекал на произошедшее несколькими годами ранее восстание Пугачева и подобные события из русской истории, в которых самозванцы использовали недовольство крестьян для достижения своих собственных политических целей. Чтобы еще больше подчеркнуть угрожающую ситуацию, он позволяет возмущенному рассказчику описать помещичий произвол, насилие, телесные наказания и сексуальные домогательства (главы «Спасская полесть» и «Едрово»), а также продажу с аукциона крепостных и вызванную этим разлуку семей (глава «Медное»).

Многие из этих обвинений автор сводит воедино в отрывке романа, написанном в форме отчета разочарованного судьи, который ушел в отставку после того, как ему не удалось защитить крепостных крестьян от приговора; по его мнению, их сопротивление помещичьим притеснениям было справедливым. Крестьяне убили помещика, асессора, потому что его сыновья, которые изнасиловали молодую крепостную девушку перед ее свадьбой с крестьянским сыном, не понесли наказания. Не вняв справедливому протесту своих крестьян, помещик, напротив, запретил паре вступать в брак и наказал семью жениха. Судья не видел вины за крестьянами и хотел их оправдать.

Жан Батист Лепренс. Наказание батогами (Chappe d’Auteroche. Voyage en Sibérie, fait par ordre du Roi en 1761. Paris, 1768. Vol. 1). © Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen

Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния. Ибо гражданин, становясь гражданином, не перестает быть человеком, коего первая обязанность, из сложения его происходящая, есть собственная сохранность, защита, благосостояние. Убиенный крестьянами асессор нарушил в них право гражданина своим зверством446.

Под «правом гражданина» здесь подразумевается прежде всего право на безопасность, которое, как представлялось Екатерине II в «Наказе», обеспечивалось страхом всех перед законом. Однако там, где законы были неэффективны или упразднены, как это описал разочарованный судья, сопротивление было легитимировано естественным правом.

Другой вариант размышлений на тему свободы слова и мнений Радищев предлагает в отрывке, где рассказчик во сне обнаруживает себя неограниченным правителем, окруженным роскошью и льстецами, ослепленным лестью и неспособным разглядеть угнетающую реальность жизни своих подданных. Глаза ему открывает сведущая в исцелении зрения странница, которая в этой полемической аллегории двора выступает как символ – нелюбимой там – истины447. Правителю во сне является видение: вместо сияющего дворца в процветающей империи он стоит по руки в гниющей грязи с окровавленными руками (глава «Спасская полесть»). В то же время предостерегающая фигура персонифицированной Истины не желает казаться врагом правителей:

Не убойся глас моего николи. Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твоя, ведай, что той есть твой друг искренний448.

Таким образом, свобода мнений не могла угрожать безопасности правителей, напротив: подданные, используя ее, – в отличие от придворных фаворитов – передавали неприукрашенный взгляд на реальность и исходящие от нее опасности. Из слов, которые Радищев вложил в уста странницы, звучала надежда, что потенциальный адресат, Екатерина II, воспримет роман как просвещенная правительница. Одновременно указывается на проблему неограниченной власти, которая зависела от личных качеств того или иного правителя. Это было хорошо известно современникам в Европе. Так, Жермена де Сталь (1766–1817), которая в 1812 году, спасаясь от Наполеона, подробно беседовала с Александром I и императорской семьей об освобождении крестьян и конституционных реформах, высказалась по этому поводу: «Sire, lui dis-je, votre caractère est une constitution pour votre empire et votre conscience en est la garantie» («Государь, сказала я ему, ваш характер – вот конституция для вашей империи, а ваша совесть – ее гарант»)449. То, что конституция и гражданские права не обязательно защищают от преследований, она познала на собственном опыте.

Реакция