Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

на своей машине, задавил попавшую под колеса безответственную корову. Хозяин коровы, местный колхозник, не только с радостью принял от Радунского солидную компенсацию, но и вместе с ним три дня поминал свою буренку. Расстались они друзьями.

68

Ныне Камергерский переулок.

69

Ныне Мясницкая.

70

Сергей Яковлевич охотно вспоминал слова, услышанные им в свое время от Константина Сергеевича Станиславского: «Шаляпиных я из вас не сделаю, но его родственниками вы будете».

71

Александр Ильич Зилоти (1863–1945) – пианист, дирижер, активный противник большевиков. После октябрьского переворота 1917 года арестован, чудом вырвался из Советской России в 1922 году.

72

Павел Гаук, сын Александра Гаука (главного дирижера Большого симфонического оркестра радио и телевидения), утверждает: «Еще задолго до войны Гаук был женат на знаменитой балерине Е. П. Гердт. Это не был его первый брак. В музыкальных и театральных кругах были хорошо известны его многочисленные похождения, в т. ч. и длительный роман с Г. С. Улановой». Когда в 1948 году родился сын, Гауки еще жили в Ленинграде, а с 1950 года они уже переехали в Москву, поселившись в доме артистов Большого театра на улице Горького. От прежнего брака дирижера осталось словно напоминание красивое пасхальное яйцо с изображением балерины.

73

Ныне Петровский переулок.

74

И по сей день в мастерских Большого театра работают люди, своими руками создававшие его легендарные спектакли. Много повидавшая на своем веку швея-долгожительница Полина Богачева рассказывает: «Я работаю швеей Большого театра уже 60 лет. У меня здесь работали отец, сестра, муж, брат – династия. Вот эта краска-вонючка – это наше лекарство, похоже, она мне жизнь и продлевает. Я в семь утра тут уже. Встаю в 5.15. Никуда уходить не хочу, работаю, пока живу». Ей вторит начальник трикотажного цеха Татьяна Репьева: «У меня тут работала тетя, прямо в этом же трикотажном цехе. Водила меня в Большой, билетов не было, и мы сидели на ступеньках. Когда я выросла, заменила тетю. У меня пятеро детей, все они выросли тут, в театре, оставить было не с кем, вот они в этих мастерских и провели детство. А теперь у меня тут муж работает, свекор со свекровью, сын работает художником в росписи, братья работают». В советское время у рабочего класса это называлось «трудовая династия», а в среде творческой интеллигенции – «семейственность».

75

Только вот шубу у Клары балерина купить не могла – слишком дорого. Много лет ходила она в старом каракулевом манто, пока оно не истерлось. Спасибо театральному скорняку Миркину по прозвищу «Золотые руки», переставившему все годные еще шкурки налицо и спину, а в бока вшившему куски серого шинельного сукна. В итоге удалось наскрести и на каракулевую шапку, как в знаменитом стишке Михалкова. А когда все же Плисецкая начала выезжать на Запад, то первым делом привезла оттуда опять же каракулевую макси-шубу, прошитую кожаными аппликациями. И вот выходит она году в 1966-м на улицу Горького в этой шубе и натыкается на простую московскую старуху, немедля окрестившую себя православным знамением: «О Господи, греховница-то!» По части шубы-макси в Москве Плисецкая оказалась первооткрывателем и законодательницей мод.

76

С оперой «Иоланта» – последней в творчестве Чайковского и самой короткой по хронометражу – случались комические ситуации, связанные с тем, что исполнительницы главной роли – молодой красивой девушки – годились своей героине в матери, если не в бабушки. Многолетние примы Большого театра обожали петь эту партию. Как-то на спектакль пришел важный иностранец с Ближнего Востока – то ли Саддам Хусейн, то ли Ясир Арафат, в общем, большой друг советского народа. Дорогому гостю подробно разъяснили либретто, кто кому и кем приходится: вот, мол, король Рене, а это его слепая дочь Иоланта, не знающая о своем недуге, а вот и Роберт, герцог Бургундский, мечтающий о своей Матильде (ее мы так и не увидим, к счастью). Усевшийся в ложе воодушевленный иностранец приготовился увидеть на сцене милую девушку в окружении хора наперсниц, распевающих: «Вот тебе лютики, вот васильки, вот мимозы, вот и розы, и левкоя цветки». Занавес открылся, представив взорам публики немолодую женщину крупной корпуленции, восседающую в центре. Это и была Иоланта в исполнении заслуженной артистки, много лет отдавшей родному театру. Наши зрители к такому странному выбору режиссера давно привыкли, но никак не иностранные гости. Изобразив на лице удивление вкупе с разочарованием, товарищ с Ближнего Востока покинул ложу. А директор Большого театра Михаил Чулаки получил по шапке, хотя его вины в этом не было – стареющие солисты труппы где-то должны были находить применение своему таланту!

77

Проблема с текущими на голову фекалиями, судя по всему, так и не была окончательно решена в общежитии – а иначе для чего же нужно было проводить реконструкцию мастерских с общежитием уже в наше светлое время. Несколько лет назад бывшие мастерские превратились в строительную площадку. Строители пришли сюда, чтобы превратить бывшую котельную в цех по ремонту музыкальных инструментов, а подземные этажи – в мастерские по ремонту медных, клавишных и деревянных инструментов. Дабы исключить повторение неприятных инцидентов в будущем, было принято решение реконструировать и служебную гостиницу, на каждом этаже которой спроектировали четыре номера с кухонным уголком-студией. Ну и куда же без буфета – его решено было устроить в цокольном этаже. Наконец главный производственный корпус мастерских должен соединиться с гостиницей наземным переходом.

78

«Надо уметь играть царя, – говорил Федор Шаляпин. – Огромной важности, шекспировского размаха его роль. Царю, кажется мне, нужна какая-то особенная наружность, какой-то особенный глаз. Все это представляется мне в величавом виде. Если же природа сделала меня, царя, человеком маленького роста и немного даже с горбом, я должен найти тон, создать себе атмосферу – именно такую, в которой я, маленький и горбатый, производил бы такое же впечатление, как произвел бы большой и величественный царь. Надо, чтобы каждый раз, когда я делаю жест перед моим народом, из его груди вырывался возглас на все мое царство: “Вот это так царь!” А если атмосфера не уяснена мною, то жест мой, как у бездарного актера, получается фальшивый, и смущается наблюдатель, и из груди народа сдавленно и хрипло вырывается полушепот: “Ну и царь же!” Не понял атмосферы