Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

и тремя коммунистами. Мутиус с точки зрения радикального социального пессимизма отрицал возможность какого-либо коренного улучшения общества; Толлер выдвигал уменьшение страдания как цель, даже если нельзя уничтожить всё страдание. Херцфельде и Бехер склонялись к пессимизму Мутиуса, но полагали, что важно пробудить людей, чтобы они не терпели тупо свое страдание; цель заключается не столько в уменьшении страдания, сколько в сознательной борьбе каждого человека против массы страдания, которая на нем лежит.

Я говорил с Бехером о его романе; в основном блестящая проза, но недостаточно резко обрисованы характеры. Он сказал, что совершенно не хотел обрисовывать индивидуальные характеры (это не ответ, поскольку, хотел или не хотел, он обрисовал бы их, будь у него к такому талант). Возможно, один человек вообще не может больше написать роман о времени, для этого нужна, собственно, «фабрика романов», сотрудничество большого числа экспертов в различных областях.

Берлин. 7 февраля 1926. Воскресенье

Днем Реквием Моцарта в филармонии под управлением Вальтера.

Вечером обедали у Гильфердингов с Аннетт Kольб, г-жой Майриш и дочерью, Фольмёллером, неким молодым поэтом Фриденталем и венгерским художником, чье имя я не запомнил. Тема разговора – безумная речь Муссолини против Германии, спровоцированная тупейшей речью баварского министра-президента Хельда. Муссолини ищет повод, чтобы собирать дешевые лавры, и хочет где-нибудь, безразлично где, устроить драку с более слабым противником. Хельд и его единомышленники направили внимание Муссолини на Германию как на многообещающий объект для его драчливости. Гильфердинг считает тревожными таинственные отношения между Муссолини и нынешним английским правительством, симптомом которых служит соглашение о долгах. За этим должен стоять некий секретный договор. Нужно стать особенно осторожными в обращении с ситуацией, созданной Хельдом – Муссолини. Фольмёллер, как всегда, очень занятен, язвителен и ядовит. Он описывал отношение д’Аннунцио к Муссолини. Д’Аннунцио убежден, что Муссолини пытался его убить. Женщина, которая выбросила его из окна, была якобы к нему подослана Муссолини с этой целью[517].

Берлин. 8 февраля 1926. Понедельник

Днем у Шуберта в министерстве, чтобы обсудить с ним, что сказать д’Абернону, который сегодня ужинает у меня. Идя из приемной к Шуберту, в дверях столкнулся с человечком в золотых очках, которого тот направлял к Штреземану и называл «господин министр-президент»: это баварский министр-президент Хельд, давший повод ко всему скандалу и нанесший, как сказал мне Шуберт, ему визит с извинениями из-за своей речи. Он до этого никогда у него не бывал; а теперь приполз и хочет извиниться также перед Штреземаном. Хельд утверждает, что его речь была вовсе не так уж плоха, он лишь хотел отреагировать на нападки трех партий (немецко-национальной, социал-демократической и, вероятно, баварской народной партии) и отнюдь не говорил подстрекательски. Официальную стенограмму речи Хельда он, Шуберт, как раз велел передать себе по телефону. Но, очевидно, итальянский генеральный консул в Мюнхене, некто Бартоло[518] (как доктор Бартоло в Севильском цирюльнике, Шуберт напел мотив), настоящая скотина, клеветнически переиначил речь и телеграфировал Муссолини, после чего тот взорвался. Этот взрыв тем более прискорбен и непонятен, поскольку как раз перед этим и Муссолини пытался сдерживать своих фашистов, и немецкое правительство сильнейшими средствами оказывало давление на наше общественное мнение, прессу и парламент, чтобы их обуздать. Очень хорошо, что я поговорю с д’Аберноном; ведь англичане нам, возможно, понадобятся. Штреземан завтра в рейхстаге, если не сорвется, ответит, надеюсь, спокойно и по существу. Но нападки Муссолини таковы, что в ответ на них нельзя промолчать. Шуберт советовал Штреземану совершенно объективно описать притеснение немцев в Южном Тироле. Оно, как ни странно, именно после Локарно стало гораздо жестче. История с рождественскими елками, конечно, не соответствует действительности; но убрать памятник Вальтеру [фон дер Фогельвейде] действительно собирались. Да и притеснения в школе и в языковой сфере еще более бессмысленны и жестоки, чем то, что мы сами раньше позволяли себе в Познани. Что касается угрозы Муссолини перейти Бреннерскую границу[519], Штреземан должен сказать, что такие действия вынудят Лигу Наций вмешаться. Он, Шуберт, действительно рассчитывает, что в таком случае Лига Наций выступит против Муссолини. Также он надеется (надо стараться собирать мед и с терний!), что, возможно, как раз речь Муссолини развернет вопрос о Южном Тироле перед трибуной мировой общественности и тогда, может быть, удастся помочь несчастным южнотирольцам. Я кратко резюмировал и сказал, что в этом духе, за исключением последнего замечания, сегодня вечером поговорю с д’Аберноном.

Заседание правления Общества мира; обсуждалась позиция по компенсации князьям[520]. Мы с Kвидде, преодолев сильное сопротивление, провели решение о том, что местным группам и земельным союзам следует предоставить свободу в определении своей позиции. – Вечером у меня ужинали д’Аберноны, Лихновски, Андреас, фрау фон Швабах, Бэби Гольдшмидт-Ротшильд, Kольбе и Муш Рихтер; потом еще пришли Фольмёллер, Хьюм, Макс и Гузек. Леди д’Абернон вновь выглядела молодой и очаровательной, с почти невероятной юношеской свежестью и грацией; Мехтильда тоже очень стройная и красивая, а Бэби – чувственно пылающая и привлекательная. Три незаурядные прекрасные женщины. Д’Абернон живо интересовался Майолем и большим Сёра с удивительной компетентностью. Он находил, что Сидящая Майоля – самое красивое произведение современной пластики, которое он видел. Он снова и снова подходил к ней и рассматривал со всех сторон. Библиотека, столовая и мой кабинет, похоже, вновь произвели на всех сильное впечатление. Благодаря присутствию красивых женщин они и вправду выглядели празднично и одухотворенно. Затем я ушел с д’Аберноном в библиотеку и побеседовал с ним, как и договаривался с Шубертом. Д’Абернон подтвердил высказанную мной догадку, что Бартоло натворил бед: I quite believe it [ «вполне в это верю»]. При этом он самым решительным образом отрицал, что внезапно изменившаяся позиция Муссолини против Германии как-то связана с английским урегулированием долгов. Правда, бросается в глаза, что эта враждебность Муссолини к Германии проявилась так неожиданно именно после Локарно. «Что-то наверняка произошло, но что?» Он повторил это несколько раз. По-видимому, у него была на уме какая-то догадка, которую он, однако, не хотел высказывать.

Берлин. 9 февраля 1926. Вторник

Планировалось, что я буду сегодня завтракать у Штреземанов, но завтрак отменили по телефону, потому что Штреземан должен отвечать Муссолини в рейхстаге. – Вечером прием у фрау фон Фридлендер-Фульд на Парижской площади. Были представлены Вчера Гофмансталя в исполнении Бэби Ротшильд-Гольдшмидт и Франческо Мендельсона, а потом пародия Сегодня Kурта Буа с Бэби. Бросалось в глаза неприятие пьесы Гофмансталя молодыми, Гёртцем, Мейерном, даже Симолином и Еленой. Они восприняли ее «запыленной», неактуальной: «Что она нам дает?» Война прошлась по ней жестоко, потому что она целиком написана в расчете на публику, которой уж точно нет сегодня, а может, и никогда не было. Без внутренней необходимости Гофмансталь сочинял «для общества», словно набрасывая на себя пестрый венецианский маскарадный наряд;