Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

а теперь краски поблекли, стали прозрачными и за ними мало что скрывается. Вся еще поддающаяся розыску старая общественность была в сборе: Райшахи (младшая Райшах участвовала в пародии), Лихновски, Роны, Флотовы и т. д., плюс дипломатия (д’Аберноны, Геверсы, Рюфенахты) и евреи. Я ужинал с Еленой, Гёртцем, Симолином, Мейернами, одной очень хорошенькой юной фрау фон Платен (урожденной баронессой Вольф, из балтийских). Потом танцевали под джаз. Фрау Штреземан в очень короткой юбке была неутомима. В половине третьего домой.

Берлин. 10 февраля 1926. Среда

Утром для New York Evening [Post] и Philadelphia Ledger у меня брала интервью мисс Томпсон. Она только что приехала из Южного Тироля. Рассказывает, что конфликт между немецкими крестьянами и итальянским правительством и угроза Муссолини пронести итальянский флаг и за Бреннер имеют экономические причины. Итальянцы хотят осваивать и использовать водные ресурсы Тироля крупнокапиталистическим, крупнопромышленным способом; тирольские крестьяне хотят вести виноградарство по-старому. Немецкое крестьянство и итальянский крупный капитал из-за этого вступили в противоречие и конфликт. Это, конечно, освещает всю распрю с новой стороны. – В полдень с Аннет Kольб в Веймар. Она рассказывает, что муж Бэби, Гольдшмидт-Ротшильд, разорен и живет только на деньги Бэби! Ротшильд разорен! Это проливает свет на наши экономические круги. Бэби сказала ей, что с радостью поползла бы на коленях обратно к Kюльману. Это навело нас на Kюльмана и его политическую роль. Аннет, с детства близко с ним дружившая, считает, что он почти патологический лжец, но человек хороший. Да и что путного могло выйти из кюльмановской крови! Материал никудышный. Kроме того, Kюльман в молодости жил слишком воздержанно. Поэтому в «опасном возрасте», лет около сорока, у него разразилась почти болезненная эротомания; он думал только о женщинах, еще будучи послом в Kонстантинополе, где его первая жена, Марга Штумм, много из-за этого страдала, а потом и в бытность статс-секретарем, когда он думал только о Бэби, вместо того чтобы думать о мире. Его первая жена сказала ей, Аннет, что Kюльман хочет выдать ее за сумасшедшую, но он сам гораздо более патологичен. Политическая ответственность Kюльмана за упущенные мирные возможности и за конечный крах империи чудовищна; он это знает, но пытается скрыть от себя и других, нагромождая одну маленькую ложь на другую. – Вечером в Веймаре у меня ужинали Аннет и фрау фон Гуаита (Лямпе), прежняя подруга Ван де Вельде. Фрау фон Гуаита, как она сказала, тоже без гроша; живет теперь только переплетным делом. Аннет утверждает, что и Kюльман, и все Штуммы (включая Шубертов) очень обеднели. У Kюльмана осталось всего около 40 тысяч марок в год; у Шуберта столько же.

Веймар. 11 февраля 1926. Четверг

До и после обеда в типографии. Вергилий. Kоул.

Аннет завтракала и обедала у меня, дала мне свой сборник новелл (Ньедин?)[521]. – Днем у фрау Фёрстер-Ницше. Она выпалила мне в лицо вопрос, знаю ли я о ее новой большой дружбе с Муссолини? Я сказал: конечно, слышал об этом и сожалею, так как Муссолини компрометирует ее брата. Он представляет опасность для Европы, для той Европы, которую как раз ее брат страстно желал, Европы хороших европейцев. Бедная старушка была довольно «возбуждена», но затем свернула тему, и дальнейший разговор протекал мирно. Ей скоро 80, и это становится заметно.

Берлин. 12 февраля 1926. [Пятница]

До обеда – в Веймаре в типографии: Вергилий (три четверти уже отпечатаны, как немецкого, так и французского издания; они печатаются параллельно). – В полдень обратно в Берлин.

Вечером большой обед у Феликса Дойча за тремя столами: рейхсканцлер, Шуберты, французский посол Маржери, Лёбе, Шахты, Макс Рейнхардт, Шиллингс, Есснер, Орлик (он всё время рисовал), мадам Майриш, Хётч, обер-бургомистр Бёсс и т. д. Я рассказал Лютеру о нашем комитете и сказал, что, когда дело немного продвинется, попрошу разрешения сделать ему доклад. За столом я сидел между фрау Шахт и Максом Рейнхардтом, которого не видел много лет. Очень оживленный разговор с ним о Жанне Шоу и Максимилиане Верфеля. Я сказал ему, что Верфель, по-моему, как раз прошел мимо интересной и пикантной стороны конфликта между Максимилианом и Хуаресом; а именно, что Максимилиан был подставным представителем европейского крупного капитала, а Хуарес – американского. В действительности речь шла о конфликте между европейским и американским крупным капиталом за эксплуатацию Мексики. Мягкий, культурный принц, которого Наполеон отправил туда в качестве представителя европейского денежного империализма, разбился о более жесткую структуру старого хитрого индейца, которого американцы выставили представителем своих интересов. Между ними – своеобразная фигура предателя Лопеса, так сказать, в самом центре. Вот это была бы настоящая и глубоко потрясающая драма, так сказать, «в стиле Шоу». Но Верфель использовал лишь старые мотивы исторической драмы Шиллера и Сарду, и вот Порфирио Диас, который был суровой эксплуататорской натурой, превращается в нечто вроде Гарибальди!

Потом с Ренатой Шуберт и фрау Майриш еще поехали к Елене Ностиц, где тоже большое общество и музыка. Рената говорила со мной о муже; ему сейчас надо бы отдохнуть, но это почти невозможно. Она сама страдает меньше или совсем не страдает от волнений и нагрузок, так как это ее недостаток: она ничего глубоко не чувствует. Она знает, какая это тяжелая ошибка, упрекает себя за нее, но не может это исправить. – Лёбе говорил со мной о рейхспрезиденте с большим одобрением; в ходе правительственного кризиса именно Гинденбург всё время говорил ему, чтобы он повлиял на свою фракцию и она вошла в правительство. Что касается компенсации князьям, Лёбе считал, что это должно быть урегулировано в рейхстаге; но надо провести всенародный опрос и оказать давление на рейхстаг. (Точно та же позиция, которую я недавно отстаивал на заседании правления Общества мира.) Лёбе пригласил меня в понедельник на пивной вечер с Гинденбургом. Так как у меня самого гости, я вынужден был отказаться.

Берлин. 13 февраля 1926. Суббота

Ужин в 8:30 у меня: мадам Майриш с дочерью, Гуго Лерхенфельд с графиней, Вилли Радовицы, Хорстманы, Ланкен, Симолин, Ханна Вангенхайм. После ужина еще пришли Елена, доктор [Рихард] Герц и дочери Вангенхайм, которые забирали мать.

Разговор с Еленой, Ланкеном, Симолином и Майриш о Германе Kейзерлинге. Елена отстаивала точку зрения, что он выполняет важную функцию, так как «поднимает уровень». Я сказал: он кажется мне со своей Школой мудрости восторженным лифтером, который стоит перед лифтом и настойчиво просит людей войти; но на вопрос, куда и на какой этаж он их повезет, ответа не имеет. – В час, как раз когда мои гости ушли, позвонил Макс Рейнхардт: он у Фольмёллера, они оба просят, не могу ли я еще приехать? Там мисс Бейкер, и сейчас должны произойти фантастические вещи. Я поехал к Фольмёллеру в его гарем на Парижскую площадь и нашел там, помимо Рейнхардта и Хульдшинского, среди полдюжины голых