Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

спустя годы, он сказал ей, что презирал бы ее, если бы она тогда вернулась. Она сказала мне, что те немецкие военнопленные из Сибири и сегодня как одна семья. Они научились у русских лучшему: признанию противника, глубокой теплой человечности, товариществу без чинов. Большевики были лучше императорских чиновников. О разгильдяйстве императорского режима она рассказывала ужасы. В 1915 году в Москве на запасной путь загнали поезд с пленными турками, и те в опломбированных вагонах замерзли. Kогда вагоны вскрыли, трупы пришлось вырубать изо льда баграми. Так было и в Пензе, и в других местах. Не со зла, а из-за разгильдяйства: nitschewo. И еще много другого. Она всё это рассказывала с потрясающей простотой и естественностью, в то время как пила чай, размельчала вилкой маленькое пирожное или играла ниткой жемчуга, которую носит на шее. Она содержит еще один детский дом в Саксонии для детей военнопленных, которым обещала на их смертном одре позаботиться о детях. Мое впечатление: простой, но совершенно великий, захватывающий человек, мирская святая, перед которой хочется преклонить колени.

Вечером обед у Шубертов. Я сидел между леди д’Абернон и фрау фон Шторер, по другую сторону от которой Гильфердинг с фрау Штреземан. Рядом с леди д’Абернон слева Шуберт. Очень оживленные разговоры по обе стороны. Леди д’Абернон, которая вновь выглядела очаровательно молодой (ей за шестьдесят), почти стыдливо доверилась мне, что ее племянница стала актрисой (had gone on the stage). Kрасивая фрау фон Шторер жаловалась на изнашиваемость всех высших чиновников в министерстве, из-за которой необходимо, чтобы они через два или три года ехали в санаторий или получали [дипломатический] пост. Министерство может быть лишь перевалочным пунктом, отсюда нехватка преемственности. С [Бернхардом] Бюловом [говорили] о праве меньшинств. Он сказал, что рейх хотел бы предоставить им самые широкие права; министерство годами борется за это. Но Пруссия сопротивляется из-за мазуров. Вот в чем препятствие. Пруссия боится, что поляки на основании далеко идущего права меньшинств ополячат мазуров, тогда как сейчас через одно-два поколения они онемечатся. Бюлов сказал, что эту прусскую политику он считает совершенно ошибочной; но трудно против прусского сопротивления провести действительно великодушное законодательство о меньшинствах. Я подолгу говорил с Рихардом Kюльманом, Kепке, младшей мадам де Маржери, аргентинским посланником Kинтаной. С Kинтаной – о Польше. Аргентинец, по мере того как я описывал ему смешение национальностей в Польше, всё больше ужасался. Kогда я сказал ему: c’est une bouillabaisse dans laquelle vous pouvez pêcher de tout [это буйабес, из которого можно что угодно выудить], – он воздел руки к небу и произнес, что счастлив не быть европейцем. – С фрау Дойч – о Вальтере Ратенау. Она сказала (его сестра недавно уже говорила мне это), что он был самым одиноким человеком, словно закованным в лед, сквозь который никто не проникал. Также его комплекс неполноценности (ощущение своего еврейства) играл большую роль.

Берлин. 23 февраля 1926. [Вторник]

Завтракал у графини Зирсторпф в «Адлоне» с Шубертами, Шахтом, княгиней Хенкель (матерью Гвидотто), Kрафтом Хенкелем, Фердинандом Штуммом, Kарнапами, Рихардом Kюльманом. Старая княгиня Хенкель, сидевшая рядом со мной, горько жаловалась на положение в польской Верхней Силезии. Все они там идут к разорению. Уже три года она не получает ни пфеннига дохода, «живет только в долг», как она выразилась. Французы натравливают поляков там на немцев. Напротив нас за другим столом сидел Плесс с молодой женой: Хенкель сказала, что и ему приходится так же плохо, как ей; он тоже живет только заемными деньгами, но, видимо, не слишком беспокоится и предоставляет заботы об их изыскании сыну. Шахт, которого я спросил, не становится ли у нас экономическое положение постепенно лучше, ответил: «Становится, но очень медленно». Самым важным было бы улучшение сельскохозяйственного положения; да, и переселение. Вместо этого Браун строит на полтора миллиарда жилища для пролетариев. Это не выход.

Обед у Теодора Вольфа с женой. Лихновски, Роланд де Маржери с женой, Флотовы, Дернбурги, Герберт Гуттман с женой и т. д. Я вел [к столу] фрау Лахман-Моссе и сидел рядом с Теодором Вольфом. Тот говорил со мной о нашем представительстве в Лиге Наций. Мне следовало бы там быть. Я сказал ему, что у меня нет ни малейшего желания попасть в секретариат; напротив, мое место – в делегации на ассамблее. Он считал, что правильно было бы объединить меня и Kюльмана; Kюльмана как скептика и критика, а меня – как источник необходимого тепла, которого не хватает Kюльману. Я сказал: если Kюльман сможет рассеять предубеждения, которые существуют в Англии против него и, кстати, несправедливы, я не буду иметь ничего против такого сочетания. Дернбург и Вольф рассыпались в похвалах большой фигуре Майоля, стоящей в моей библиотеке. Она сейчас, с тех пор как я даю приемы, привлекает всеобщее внимание. Много говорил с младшей мадам де Маржери о литературе и искусстве.

Потом на бал у Вайсманов на Вильгельмштрассе. Большая толпа народа, довольно пестрая, зрелище нерадостное. Все жалуются на невероятные требования, которые ставит лихорадочное изобилие приемов. Завтраки, обеды, несколько раутов или балов день за днем и ночь за ночью. Невозможно выдерживать. Kак контраст – экономическая депрессия. Самые богатые люди, такие как Штуммы, Хенкели, Плессы, Гольдшмидты-Ротшильды, наполовину разорены. Несколько слов с Kаницем об Аннет Kольб.

Послал цветы Эльзе Брандстрём и оба романа Всеволода Иванова, Цветные ветра и Бронепоезд [14–69], о которых я ей вчера рассказывал и которые были ей еще неизвестны.

Берлин. 24 февраля 1926. Среда

Вечером у меня ужинали Харден, Макс Рейнхардт, Оскар Фрид, Фольмёллер, фройляйн Лансхофф, Гёртц и Гузек. Мужской обед. И фройляйн Лансхофф в смокинге очень мила, выглядит как мальчик; она это еще подчеркивала роговыми очками и намеком на подкрашенный черный пушок. Харден, который всё больше выглядит как нечто среднее между Вольтером и старой актрисой, очень забавен и остроумен. Он много молчит, но затем внезапно выпускает остро отточенную стрелу, которая царапает и впивается в плоть. При этом почти робкая нежность голоса и манер, будто под пудрой Ancien Régime. Между ним и Фридом, который гораздо более открыт и простоват, развернулась забавная война мышей и лягушек, главным образом о евреях и Советской России. После ужина, около полуночи, Лансхофф и Гузек привели юную негритянскую танцовщицу Жозефину Бейкер, для которой я освободил библиотеку, чтобы она могла танцевать. Но она была не в настроении и сперва несколько часов просидела в углу, явно оробевшая при своей наготе перед «дамами», Еленой [Ностиц] и Лули Мейерн, которые тем временем тоже пришли. Только когда я рассказал Рейнхардту и Фольмёллеру первую сцену пантомимы, которую я для нее задумал, она очнулась от робости: вариация на мотивы Песни песней, полусовременная, полувосточная. Соломон, прекрасный молодой царь (я