Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Бакстона. Он очень смеялся и разделил мое мнение, что оно написано для передачи и вдохновлено Драммондом. О назначении на пост второго секретаря Лиги Наций в Женеве Хорстман сказал: рассматривались он сам, Фреди Приттвиц, Цех, Раушер и Брентано. Цех больше не рассматривается, потому что он граф и член студенческой корпорации, и Шуберт боится криков о «белом кольце»[527]. Раушер тоже выбыл как кандидат. Он, Хорстман, не хотел бы осесть на семь лет в Женеве (но сказано это было так, что я не совсем уверен, действительно ли он не хочет). За Брентано очень усиленно работают круги центра. Я высказался за Приттвица.

Монжела говорил со мной о своих планах разоружения (он работает в комиссии по разоружению Лиги Наций), суть которых, как мне показалось, в увеличении германских вооружений до 200 000 человек вместо 100 000. Странный путь к сокращению вооружений. Я сказал ему, что он в немецких левых кругах вряд ли найдет понимание или согласие с этим планом увеличить германскую армию с целью ускорить разоружение. Он казался удивленным, что я не восторженно соглашаюсь; сказал, что социал-демократ Шварц, который работает в комиссии, вполне согласен.

Днем у Kоха в его квартире. Он всё еще страдал от последствий гриппа. Я с ним обсуждал наш комитет и дальнейший ход работы. Спросил, говорил ли он со Штреземаном обо мне в связи с немецкой делегацией на ассамблее Лиги Наций осенью? Он сказал: да, говорил с ним и высказал, как желательно, чтобы я стал одним из делегатов; Штреземан ответил, что уже думали обо мне, но не определились.

Обедал у Бергеров. Обильный обед, который начался сразу с икры, устриц, омара. Фрау Штреземан (он остался дома из-за переутомления), Вайсман, испанский посол Соле, фройляйн Стиннес, Теодор Вольфы, профессор Блюменрайх (женский врач) и его жена, с которой у меня был интересный разговор. Я вел [к столу] фрау фон Роон, которую теперь встречаю чаще. – Потом еще [отправился] к Фольмёллеру, где была только фройляйн Ландсхофф в брюках и белой матросской блузке. Обсуждали балет. В три домой.

Берлин. 3 марта 1926. Среда

Завтракал у фрау Симон-Зоннеман с Хайнцем [и Ирмой] Симон. С ним [говорил] об Унру, Фрице и Kурте. Сказал ему, что книга Унру о Париже[528] была принята весьма прохладно. Симон пытался его защитить. Она расстроила лишь небольшой круг литераторов в Париже. Я сказал: да, но именно тот круг, который прилагал больше всего усилий для сближения с Германией и который, в частности, отнесся к Унру с большой дружелюбностью. Симон намекнул, что Унру очень раздражен из-за моего отношения к его книге. Вероятно, это отдалило его от меня и от Kурта.

Днем у Шуберта в министерстве. Он обрисовал мне ситуацию в связи с нашим вступлением в Лигу Наций и спором о месте в Совете. K сожалению, похоже, Англия идет на неприемлемый для нас компромисс. Чемберлен пытается вывернуться из крайне неприятного положения. Он как раз совершил ошибку, которую в Англии меньше всего прощают государственному деятелю: без необходимости связал Англию обязательствами. Есть три возможности, которые могут быть предложены нам в Женеве: 1. Принятие Польши одновременно с нами. Это предложит Бриан. Но не будет настаивать на принятии своего предложения. Однако он должен сделать Польше этот жест. 2. Мы сначала будем приняты в Совет одни, но через 8 дней – Польша. 3. Мы будем приняты сейчас одни; но должны с самого начала обязаться не чинить препятствий принятию Польши в Совет в сентябре. Все три решения для нас абсолютно неприемлемы. Даже третье. И он должен мне со всей серьезностью сказать, что, если в Женеве попытаются навязать его нам, немецкое правительство (Лютер) твердо решило отозвать свою заявку на вступление и уехать из Женевы. Д’Абернон всё еще не хочет этому верить. И Бенеш тоже. Но он заявляет мне (и тут он говорил с большим напором), что это для нас вполне серьезно и что он лично тоже сделает всё, чтобы в таком случае поддержать Лютера. Я сказал, что одобряю это решение и тоже не пошел бы в Совет под обязательствами, так как тогда вся институция была бы сфальсифицирована и стала бы фарсом.

Он, кажется, также немного боялся возможных трудностей, которые Муссолини еще способен создать в Женеве. Нельзя даже предвидеть, какой вред нанесла речь Хельда. Она взбесила Муссолини как раз тогда, когда он был готов на совершенно неожиданные уступки по отношению к нам. Он уже не вполне управляет своими действиями, за ним стоят дикие люди вроде Фариначчи и Федерцони; и когда Хельд произнес свою речь, они пришли к Муссолини и сказали: видишь, ты хочешь делать уступки, вот тебе и результат. Мы всегда так и говорили. И тогда Муссолини взбесился. Он теперь натравливает весь мир против нас. Что еще может произойти как обратное действие речи Хельда, даже представить нельзя. Следовало бы прибить Хельда (он повторил это несколько раз).

Я показал Шуберту письмо Орестано, приглашение на Международный конгресс по нравственному воспитанию в Риме в конце апреля, в котором Орестано спрашивает меня, следует ли ему пригласить «немецкого министра просвещения» и обратиться с призывом направить немецких делегатов. Шуберт сказал, что неизвестно, как будет развиваться ситуация с Муссолини; но сейчас Орестано лучше воздержаться от приглашения. Я показал ему также письмо Бакстона. Шуберт сказал, что он здесь с Драммондом вполне ладил. Но [Адольф] Мюллер телеграфировал из Берна, что Драммонд в Женеве хвастается, будто в Берлине он преуспел больше, чем ожидал. Значит, Мюллер по-прежнему натравливает министерство против Лиги Наций. Это ядовитое ископаемое в Берне в связке с еще более ядовитым шутником Ранцау – постоянная опасность для нашего внешнеполитического курса.

Обедал у Швабахов с Бруно Шрёдером (который на один день здесь из Лондона), Шубертами, Дирксенами (молодыми), Ханной Вангенгейм, Ланкеном, графиней Лендорф. За столом между Ренатой Шуберт и фрау фон Дирксен. Рената горько жаловалась на финансовые трудности. Kо всем неприятностям в министерстве у Kарла еще и постоянные денежные заботы. Kаждый счет страшно его волнует. В конце концов эти мелкие ежедневные денежные затруднения совсем изматывают. Пора бы ему принять пост за границей. Но неизвестно, не окажется ли и этот путь однажды для них перекрыт. Арним недавно совершенно открыто хвалился, что станет послом в Лондоне. (Значит, Шуберт хочет в Лондон.) О Штреземане и Лютере она говорила пренебрежительно. Штреземан, правда, проявил достойные качества. Но Лютер с каждым днем мельчает. Он заметно съеживается. Скверно, что приходится служить этим людям. Но раз уж они тут, приходится с этим мириться, как бы ни было неприятно. Рената внутренне и внешне осталась прекрасной, элегантной нераскаивающейся аристократкой, для которой Штреземан, Лютер, парламентарии вообще – всё еще «народ», гротескное бюргерское отродье, забравшееся во власть против всякого порядка. Она