Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

думаю о Лифаре), который купил себе танцовщицу (Суламифь, Бейкер), велит привести ее к себе обнаженной, осыпает ее подарками, всем богатством, собственными одеждами и драгоценностями. Но чем больше он дарит ей и навешивает на нее, тем сильнее она от него отдаляется. С каждым танцем молодой царь становится всё более обнаженным, а танцовщица для него – всё более невидимой. В конце концов царь оказывается голым, а танцовщица совсем ускользает от него в облаке из тканей и драгоценностей, которые он снял с себя и подарил ей, – облаке золотом, а затем черном (поднимающемся вокруг нее тюльпанообразно, как у Лои Фуллер). В конце сцены в полумраке появляется молодой возлюбленный в черном смокинге. Продолжение я пока оставил при себе. Рейнхардт и Фольмёллер сказали, что считают сцену драматически и хореографически настолько сильной, что, собственно, видят ее финалом; дальше они не могут представить усиления. Бейкер словно преобразилась; настойчиво спрашивала, когда сможет это станцевать. Затем она сделала несколько движений, сильных и выразительно-гротескных, перед большой фигурой Майоля. Очевидно, она вступала с ней в диалог; долго смотрела на нее; повторяла ее позу, прислонялась к ней в гротескных позах, говорила с ней, видимо встревоженная невероятной застылостью и мощью выражения, танцевала вокруг нее в величественных движениях, как ребячливо играющая, потешающаяся над собой и своей богиней жрица. Было видно: Майоль для нее гораздо интереснее и живее, чем люди, чем Макс Рейнхардт, Фольмёллер, Харден, я. Гений (а она гений гротескного движения) говорил с гением. Потом она внезапно замерла и начала танцевать негритянские танцы и карикатуры на всевозможные движения. Высшей точки она достигла, когда Фрид попытался встроиться в ее пантомиму и она каждое его движение карикатурила всё неистовее, всё утрированнее. То, что у Фрида было беспомощно, у нее становилось большим стилем, прагротеском, фигурой, державшей середину между египетским рельефным фризом и механизированной куклой Джорджа Гросса. Младшую Мейерн, которая время от времени импровизировала танцевальные движения, очень мило и гармонично, она словно сдувала. Одно движение руки Бейкер – и грация Мейерн стиралась, становясь прозрачной, будто растворялся туман.

Рейнхардт, который скоро ставит Наполеона Унру, сказал, что тот своей средой, в особенности «зловредным» Хайнцем Симоном, доводится до мании величия. Ему с самого начала казалось подозрительным, что Унру, выступающий как великий революционер, говорит отнюдь не революционным языком, а мертвым, гипсовым. – С Харденом говорил о Гольштейне, влияние которого переоценивается; ему всё равно еще надо было убеждать статс-секретаря, канцлера и кайзера. Я: да, но они ничего не смыслили в делах и поэтому были бессильны против доводов Гольштейна. Харден: конечно. Поэтому Бисмарк при своем увольнении советовал прежде всего прогнать и Гольштейна, так как он как единственный настоящий эксперт приберет к рукам всё остальное. Харден повторил, что уже однажды говорил мне много лет назад: Гольштейн, которого я никогда не видел, был моим «большим поклонником». Сегодня это довольно сомнительный комплимент!

Веймар. 25 февраля 1926. Четверг

Вечером в Веймар.

Веймар. 26 февраля 1926. Пятница

Наблюдал за печатью Вергилия.

Веймар. 27 февраля 1926. Суббота

Прогулка в парке с собакой при прекрасной солнечной весенней погоде. Первая зелень, очень робкая. Просмотрел Вратислава Гёртца.

Берлин. 28 февраля 1926. Воскресенье

В полдень обратно в Берлин. Обедал у Бонна. Один с его сестрой. Немного «скучно». – Потом навестил Рихарда Штрауса в опере, где он дирижировал Женщиной без тени. Он предложил меня подвезти до дома, к ужину, от чего я вынужден был отказаться, так как обещал быть у Фольмёллера. За кулисами после окончания спектакля еще долго, когда я уже сидел со Штраусом в его ложе, слышны были неистовства публики. Говорил со Штраусом об Иосифе. Он со всем согласен. Kазался очень усталым и издерганным от дирижирования и зарабатывания денег. – После полуночи к Фольмёллеру на Парижскую площадь, чтобы увидеть Бейкер. У него опять было странное общество, где никто никого не знал. Выделялась только его очень милая возлюбленная, фройляйн Лансхофф (опять в мужской одежде). Атмосфера деклассированных. Он деклассированный поэт – или чувствует себя таковым – и любит собирать вокруг себя деклассированных, женщин во всех стадиях наготы, чьих имен не знаешь и о ком не понимаешь, «подружки» это, шлюхи или дамы, еврейских молодых людей, которые могут быть издателями или балетмейстерами, актрис, которых кто-то только что «открыл». Сегодня здесь Палленберг, Лули Мейерн, Гёртц, Мейерн-Гогенберг, Чарелл. Граммофон трещал без перерыва старые шлягеры, Бейкер сидела на диване и, вместо того чтобы танцевать, ела сосиски в булке (hot dogs), одну за другой. Ждали княгиню Лихновски, Макса Рейнхардта, Хардена, но они не появились. Так продолжалось до трех, когда я откланялся. В общем, безотрадная, почти трагическая атмосфера вокруг человека (Фольмёллера), у которого есть настоящее дарование. Я читал сегодня в рукописи его Восьмое чудо Девы Марии. Kаменно-твердый, чеканный язык. Такого больше никто в Германии не может, он почти дорический в своей строгости. Но материал тонкий, плосковатый, не очень понятно, зачем он его выбрал. И некая неприятная сладострастность; нечто несвязное, разбросанное под классической поверхностью.

Берлин. 1 марта 1926. Понедельник

Простился с моими Позирующими Сёра, которых я (к сожалению) продал за 100 000 марок в Шотландию. Массы, так естественно расположенные, и нежные краски почти тридцать лет дарили мне свою радостную прелесть. Я расстаюсь с ними как с любимыми существами. Не следовало мне соглашаться на продажу.

Вечером с Максом на пьесе Толлера Разнузданный Вотан (Трибуна). Ральф Робертс в роли разнузданного парикмахера забавно-фарсовый. Пьеса – фальшивый Штернхейм без его едкого реализма. Там, где Штернхейм попадает в цель и в глубину, Толлер неуверенно скользит по поверхности. Вторую пьесу Толлера – любовная история из эпохи Возрождения (фальшивый Гофмансталь) – мы покинули после первого, совершенно бессодержательного, акта и наткнулись в гримерной на Толлера, который как раз приехал и, казалось, был разочарован тем, что мы уходим. Я выдумал какую-то причину, и он рассказал о своей поездке в Россию, которую предпринимает завтра.

Берлин. 2 марта 1926. [Вторник]

Э[нтони] Бакстон пишет мне в частном письме из Женевы: «Месяц назад немецкое правительство, похоже, не понимало, в чем заключается работа членов Секретариата, но я надеюсь, что к настоящему времени они уяснили, что члены Секретариата – слуги в равной степени всех членов Лиги и отнюдь не просто представители собственной страны или посланные туда представлять свою страну». Очевидно, это разъяснение было тщательно выработано по формулировкам вместе с сэром Эриком Драммондом и направлено мне для передачи Штреземану. Из него явствует, что Драммонд не совсем удовлетворен полученными в Берлине впечатлениями.

Завтрак у Хорстманов. Американский посол [Шурман] с женой, Ланкены, Монжела. Очень милый стол, серебро и фиалки. Я показал Хорстману письмо