Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

В перерыве завтракал у Гильфердинга с Петером Рейнгольдом, который появился в каком-то странно поношенном, старом костюме. Рейнгольд жаловался на работу в министерстве финансов, кабинете и рейхстаге, постоянные заседания и совещания, которые не дают ему вообще ничего делать, и говорил, что хотел бы вернуться в Дрезден сегодня же, а не завтра. Берлин – сплошная болтовня.

Поздним днем чай и музыка во французском посольстве. Весь дипломатический корпус, но мало немцев. Я хотел остаться лишь на несколько минут и вернуться на заседание партийного комитета; но посол [Маржери], когда началась музыка, взял меня под руку и повел вперед во второй ряд рядом с фрау фон Геверс и позади Пачелли, так что я вынужден был остаться до конца. Передо мной сидела также фрау Штреземан в довольно милом зеленом платье и шляпке; я сделал ей комплимент. Музыка, кстати, была хороша, молодой пианист Цекки с изумительной техникой играл аранжировку Петрушки Стравинского. Пачелли, который сидел прямо перед ним и смотрел на его акробатически мелькающие пальцы, кивал всё время головой, словно загипнотизированный, что при красной шапочке, которая танцевала вместе с ним, выглядело довольно забавно. Там же присутствовал и Оскар Фрид во фраке, в то время как все дипломаты были, разумеется, в уличных костюмах. Он заметил это и сказал мне на своем забавном берлинском кучерском диалекте: «Ну, скажите-ка, я, видно, выгляжу, как вырытый! Фрак, выходит, только для мумий». Людвиг Штайн (стоявший рядом): «Ну позвольте, я ведь тоже ношу фрак». Фрид: «А вы тоже несовременный. Граф Kесслер ведь носит самый обычный уличный костюм; он знает, что актуально». – Вечером обед у меня: Шахты, фон дер Хейдты, Герберт Гуттман, Максимилиан Хенкель, Элизабет Дёнхофф, Елена [Ностиц], Мутценбехеры, графиня Бетюзи. По оплошности моего секретариата было приглашено тринадцать человек, так как забыли о графине Бетюзи. Из смертельной неловкости (особенно потому, что здесь недостаточно места для тринадцати) меня выручила Елена, пообедав одна в моем кабинете. Шахт за ужином сделал очень злобное замечание о фрау Штреземан. Мы говорили о том, осведомлен ли Штреземан о кадровых вопросах в министерстве и влияет ли на них. В частности, заботится ли он о хорошей смене. Шахт совершенно не к месту: «Об атташе в министерстве надо спрашивать не Штреземана, а фрау Штреземан; она о них лучше осведомлена». Хейдт пришел только после ужина с пивной вечеринки у президента.

Берлин. 11 марта 1926. Четверг

Завтракал у Лихновски на Буковой аллее. Посол [Пьер де] Маржери и его жена [Николь], поляки (посланник и посланница), старая графиня Арко (мать Мехтильды) и брат Мехтильды [граф Николас фон Арко-Цинненберг] и мелкий галицийский спекулянт Тетельман, которого теперь встречают повсюду, потому что у него много денег, он хорошо играет в бридж и неплохо танцует. Он сразу обозначил свой статус друга дома, сказав мне: «Kартины Пикассо здесь в зале очень хороши; но знаете ли вы ту, что в спальне княгини? Та еще лучше». Я вел [к столу] Ольшовскую, маленькую и толстую жену польского посланника, которая выглядит как кухарка, но очень светская и играет в бридж ночи напролет. О ней Шуберт как-то сказал мне: «Ну, эту я дарю тебе на Рождество!» Я рассказал ей, как освободил Пилсудского из крепости в Магдебурге, привез в Берлин и отправил в Варшаву. Она слушала во все уши, и Лихновски, сидевший по другую сторону от нее, жаловался, что она вообще с ним не разговаривает. Она: «Excusez moi; mais mon voisin est si intéressant» [Простите, но мой сосед так интересен]. Она, кстати, отрицала, что в ноябре 19-го существовала опасность большевизма в Варшаве; но, правда, Пилсудский спас Варшаву от беспорядков и временного хаоса. И она тоже сетовала на чрезмерную интенсивность светской жизни этой зимой в Берлине. Она уже совсем выбита из сил. День за днем четыре-пять завтраков, чаев, обедов, вечеров, балов. Ее муж, который должен рано быть в канцелярии, едва может держаться на ногах.

Потом разговор с Маржери о будущих направлениях развития. Он подчеркивал: всё зависит от молодежи, удастся ли внушить ей другой идеал вместо идеи силы и примата воинской славы. Пацифистские идеи верны; но те, кто их представляет, – по большей части какие-то ослабленные, боязливые, des timides, des malades, des gens qui paraissent manquer de courage et de dignité [робкие, болезненные люди, которым не хватает ни храбрости, ни достоинства]. Вот что отталкивает молодежь. Можно ли это изменить? – Что касается французской внутренней политики, он отрицал какое-либо значение фашистского движения. Французские фашисты – лишь воплощение общего недовольства парламентаризмом, тем, как он развился во Франции в господство маленьких парламентских групп над исполнительной властью. Придется вернуться к «разделению властей», покончить с господством «законодательной власти» над «исполнительной властью». То есть осуществить разделение властей, как в Америке (и, заметим, как в нашей старой имперской конституции). От финансового хаоса во Франции, как и в Германии, можно вернуться к порядку только путем диктатуры в области финансов; парламент не способен на это, поскольку каждый депутат думает только о переизбрании. Если бы существовало положение, что депутаты не могут быть переизбраны, получился бы идеальный парламент. Но пока мы до этого не дошли. Возможно, Kайо будет финансовым диктатором, который спасет финансы Франции.

Вечером выехал в Веймар. Очень плохие известия из Женевы, где под угрозой срыва не только дело Локарно, но и вся Лига Наций, потому что Бразилия (за которой, по-видимому, стоит Муссолини) угрожает наложить вето на избрание Германии в Совет, если не получит постоянного места в Совете одновременно с Германией[539].

Веймар. 12 марта 1926. Пятница

Сегодня Германия должна была войти в Лигу Наций и Совет. Пока же всё в Женеве застопорилось, и выхода не видно. Гулял с Максом в парке.

Веймар. 14 марта 1926. Воскресенье

Kавалер розы в театре. Ходил с Максом. Отличная постановка. Положение в Женеве серьезно.

Веймар. 16 марта 1926. Вторник

Макс правит свои три новеллы. Завтракал у фрау Фёрстер[-Ницше]; один. Ее денежные заботы: ей нужно 30 000 марок, под которые она хочет дать низкопроцентную ипотеку (6 %); намеревается написать Францу Мендельсону. Я одолжил ей пока 3000 марок. Она рассказывала о старом Наумбурге, который на ночь запирался; потом о своем большом друге Муссолини; показала мне письмо Босдари. Мирное времяпрепровождение. Вечером здесь неожиданно оказался проездом Виланд Херцфельде. Пригласил его к ужину. В нем много умственного обаяния. В Женеве всё прояснилось, кроме сопротивления Бразилии.

Веймар. 17 марта 1926. Среда

Женева провалилась. Бразилия сохранила вето против места Германии в Совете, сессия Лиги Наций откладывается до осени. Абсурдная