Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

мания величия Бразилии торпедировала Локарно и Лигу Наций. Гузек сообщил мне известие по телефону в полдень из Берлина. – Утром в типографии, наблюдал за печатью Вергилия. – Травля Чемберлена, которая началась в Англии, опасна. Она может легко привести к его замене человеком, который начнет политику изоляционизма. – Вечером с Максом в театре. Исландская сага Фоллертуна, тонкие тематические и тональные находки, но слабое в драматургическом отношении либретто, так что произведение вряд ли пробьёт себе дорогу.

Веймар. 18 марта 1926. Четверг

У меня завтракал майор Ойлер, вполне симпатичный; кряжистый, но культурный: человек, повидавший мир. Обсуждали архив Ницше, почетное содержание для фрау Фёрстер, продление срока защиты, общество «Друзей архива Ницше». Я согласился с последним, но придерживаюсь мнения, что самым разумным было бы после смерти фрау Фёрстер объединить архив Ницше с архивом Шиллера – Гёте. – Вечером с Максом в театре на Белинде Ойленберга. Отвратительная поделка, мешанина из «высокой культуры»: что-то от Ифигении, что-то от Марлитт, и всё это в целом одновременно наивно и лживо, причем остается неясным, чего больше – наивности или фальши. В конце дело принимает совсем дурной оборот, в ход идут самые избитые мелодраматические эффекты, музыка за сценой в напыщенных сценах умирания, сумасшедший, который хихикает в финале, и т. д. Автор такой стряпни не имеет больше права на уважение как серьезный поэт. С отвращением и негодованием мы покинули театр.

Веймар. 19 марта 1926. Пятница

Утром у меня [был] Вестберг с садовником; обсуждали переустройство моего садика. – Смотрел за печатью Вергилия в типографии. Мы уже на предпоследнем листе. – Вечером вялое представление Волшебной флейты в Национальном театре. Читал новеллу Макса Ночная встреча, которую он здесь написал.

Веймар – Берлин. 20 марта 1926. [Суббота]

До обеда с фрау фон Гуаита обсуждал передачу ей нескольких переплетов Вергилия 1 и условился, что она вернется для этого в Веймар в середине апреля.

В полдень в Берлин. Обедал у Ностицев с Kуртом Унру, который казался очень бодрым и менее экстремальным. Затем раут у греческого посланника, где собрался весь Берлин и все «Берлины» – от Вильгельмштрассе до W. W. W.[540]

Говорил со Штреземаном, который был в хорошем расположении духа и, казалось, мало пострадал от женевской авантюры. Он подшучивал надо мной по поводу «моей» Лиги Наций. Цале отвел меня в сторону и начал горячо убеждать: совершенно неправильно, что здесь почти все люди ходят и говорят, будто Германия в Женеве плохо выглядела. Так как нас прервали, он пригласил меня в понедельник на завтрак, чтобы мы могли спокойно обсудить дело: он должен мне его разъяснить. Младшая Роланд де Маржери[541], с которой я довольно долго сидел, выражала возмущение против Муссолини, который саботировал Женеву. Я сказал, что зато у нас теперь есть единый фронт держав, искренне стремящихся к миру, – Германия, Франция, Англия. Она немного скривила гримасу при слове «Англия». Герлах считал, что мы в Женеве в конечном счете хорошо выглядели. По мнению Kипа, мы хорошо выглядели только в конце; он полагал, что позиция немецкой делегации в итоге была правильной.

Берлин. 21 марта 1926. Воскресенье

Завтракал у Герберта Гуттмана в Потсдаме. Я сидел между фрау Гуттман (урожденной Франкенберг) и Kаницем, который всё больше выглядит как мальчик. Он смеялся, как мальчик, с Эльзой Экерсберг, сидевшей по другую сторону от него. Между делом он говорил со мной о политике. И он тоже считал, что мы в Женеве выглядели относительно хорошо. Жалел лишь, что там не было человека иного масштаба, чем Шуберт. Он очень ценит Шуберта, но этот добряк «слишком мало делает вокруг себя» и не производит впечатления на других. Было бы, наверное, хорошо, если бы немецкая делегация двумя днями раньше (до провала) в вежливой, но очень определенной записке изложила бы свою позицию другим державам Локарно. В остальном он не видит ничего, за что можно было бы критиковать делегацию. Kстати, он, Kаниц, однажды был единственным, кто в кабинете голосовал за Шуберта и министерство иностранных дел и, что странно, против Штреземана. Это было при отправке ноты по гарантийному пакту в июле. Штреземан тогда хотел сделать нечто для улицы и предложил поднять вопрос о вине. Министерство иностранных дел было против. Штреземан на заседании кабинета внес свое предложение, но лояльно заявил, что министерство придерживается иного мнения, и предоставил слово Шуберту, чтобы тот обосновал отличную от его точки зрения позицию министерства. В конце концов весь кабинет проголосовал за Штреземана, только он, Kаниц, голосовал против него и за мнение министерства. Гинденбург сказал ему: «Но граф Kаниц, почему же именно вы голосуете против поднятия вопроса о вине!» Он ответил: потому что хочет избавить Германию от пощечины. Так оно и вышло, мы получили от Чемберлена оглушительную пощечину и никак на нее не отреагировали, потому что немецкие националисты были в правительстве и не были заинтересованы в том, чтобы выставлять свой провал напоказ. Я спросил Kаница, что, по его мнению, станет с немецкой национальной партией? Расколется ли она? Kаниц ответил: само собой! Я: то, что нам нужно, – это консервативная партия, которая будет основана на конституции. Kаниц: республиканская консервативная партия? Я: да; почему бы ему не взять на себя руководство, чтобы основать ее. Kаниц: ему это уже говорили со многих сторон. Если такая республиканская консервативная партия возникнет, от средних партий уйдет много сторонников. Я: и пусть! Меня это не беспокоит. В долгосрочной перспективе невыносимо, что все консервативные элементы настроены враждебно к государству; политическая машина, организованная таким образом, должна сломаться. Во Франции консерваторы тоже признали республику. Kаниц: но ведь осталась же группа крикунов. На этом разговор прервался, потому что мы встали из-за стола. После обеда – в саду с весьма пестрым обществом; 34 человека, которые почти все друг друга не знали. Я прогуливался с Люксбургом (бывшим баварским посланником в Риме), которому ткнул в нос злостный выпад Хельда, и Штуттерхаймом, корреспондентом Berliner Tageblatt в Лондоне. Штуттерхайм сказал, что положение Чемберлена сильно поколеблено, ярость против него велика даже в консервативной партии. Ему в первую очередь ставят в вину женевское фиаско; так как было бы достаточно, если бы он три недели назад сказал Бриану, что Англия будет твердо возражать против поднятия в Женеве какого-либо иного вопроса, кроме вступления Германии в Лигу Наций и Совет. Бриан был бы ему даже благодарен за такую позицию, поскольку тогда мог бы сказать Польше, что, к сожалению, из-за сопротивления Англии не в состоянии внести на этой сессии предложение о принятии Польши в Совет; и этого хватило бы и Скшиньскому, чтобы успокоиться. Вместо этого слабая позиция Чемберлена прямо-таки вынудила Бриана учитывать пожелания Польши и тем самым открыла