Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

ce que c’est que de faire un mariage. Quand je pense, que c’est moi qui ai invité Mlle Nicola à la campagne chez nous, où elle a connu mon beau père!» [ «Вот что делает брак. И подумать только, ведь это я пригласила мадемуазель Николя в нашу компанию, где она познакомилась с моим свекром!»] Две женщины конкурируют в свете, она не делала из этого тайны. Странное положение именно сейчас во французском посольстве в Берлине, которое извне еще так сильно враждебно и бойкотируется. Она также ничего не знала о плане концерта Мийо. «C’est par vous que je l’apprends» [ «это от вас я узнала»]. – Договорился со Штреземаном, что в час навещу его в министерстве, чтобы он проинформировал меня о Женеве, если завтра не состоится третье чтение его бюджета.

Берлин. 24 марта 1926. Среда

Штреземан отменил встречу, потому что должен быть на приеме у президента, посвященном новому итальянцу[542]. Навестил Шуберта в министерстве. Он сразу же перешел к вопросу о нашем участии в комиссии по реформе Совета Лиги Наций. Я сказал: можно ли предположить, что мы хотим послать туда лишь «наблюдателя»? Шуберт: это также советуют наши люди внизу. Но он придерживается мнения, что, раз мы предложили комиссию, мы должны либо делегировать уполномоченного представителя, либо вообще держаться в стороне. Что делать «наблюдателю» в такой комиссии, которой предстоит рассмотреть совершенно специальный, точно очерченный вопрос? Поэтому он выступает за то, чтобы послать настоящего представителя. О Женеве он сказал: Чемберлен всё-таки глупый парень, смесь неясного идеализма и довольно большой тупости. Лушёр сообщил ему (Шуберту): Чемберлен не только согласился с польским предложением Бриана, но даже, как выразился Шуберт по-студенчески, «переплюнул» его – добавил сверху своё испанское предложение и ухватился за мысль Бриана с неподдельным восторгом.

Днем я поехал в Вильгельмсхаген навестить Kурта Унру. Его настенные росписи ритмически хороши; эффективное распределение пятен. Применение ритма на плоскости, кажется, его настоящая сила.

Обед у Герлахов. Японский поверенный в делах Ито с его милой французской женой, которую я вел к столу, французский генерал Руайе с женой, эстонский посланник Меннинг с женой, итальянский генерал: в общем и целом вторая обойма дипломатического общества. Ито, который выглядит как миниатюрная обезьянка, – удивительно образованный и начитанный человек; говорит по-немецки, по-французски, по-английски, читает по-латыни и по-гречески. Цитаты на латыни он произносит со смешным японско-немецким произношением. Я сперва подумал, что это цитаты на каком-то восточноазиатском языке. Разговор о европейской и азиатской философии. Ито сказал: мы, европейцы, говорим: cogito, ergo sum, азиаты – cogito, ergo sunt (res)[543]. Он хочет прочесть об этом доклад. Жена этого маленького умного, ученого желтокожего выглядит как воздушная французская маркиза XVIII века; странная пара.

Потом к фрау фон Фридлендер-Фульд, где первая обойма берлинского общества: Райшахи, Kарнапы, Геверсы, старый Монтс, вдовствующая Итценплиц с весьма примечательным париком, на котором сверху лежало бриллиантовое колье, словно на витрине, Kуровски, Макс Таксис, Рюфенахты и т. д., обычный узкий круг, который встречаешь снова и снова. Долго говорил с фрау фон Геверс о Голландии, Kрёллерах, харлемских тюльпанах, Франсе Халсе и т. д.

Берлин. 25 марта 1926. Четверг

Утром в министерстве. Говорил с Хорстманом. Женева, кажется, развязала ему язык. По его словам, он всегда думал, что мы должны вступить в Лигу Наций только для того, чтобы развалить этот франко-английский концерн, так как он может существовать, лишь пока Франция и Англия держатся вместе против нас. Я: значит, мы должны помогать Муссолини саботировать его? Хорстман: нет, мы не должны действовать ни против его роспуска, ни за него. Я: но если он распадется, останется только возврат к старой системе союзов, а затем – война. Хорстман: люди всё равно хотят войны и всегда будут ее хотеть. Я: после следующей войны – нет, так как людей не останется. В этот момент раздался междугородный звонок и прервал беседу. Очень показательно для настроя министерства, что именно Хорстман, как он сам мне сказал (см. 2 марта), рассматривался на пост заместителя генерального секретаря в Лиге Наций.

В час у Штреземана. Он сказал, что как раз сегодня получил очень неприятное известие из Рио[-де-Жанейро] – телеграмму о решении Бразилии придерживаться своего вето против принятия Германии в Совет, до тех пор пока не будет создано постоянное место «для Южной Америки». Значит, и в сентябре она будет противодействовать принятию Германии. Он, Штреземан, даже не знает, как немецкая общественность воспримет это известие; но и скрыть его не может. Я: опубликовать, но при этом сказать, что Германия теперь предоставляет остальным членам Совета возможность уладить вопрос с Бразилией. Штреземан: представительство «групп» в Совете сомнительно, так как противоречит самому принципу Лиги Наций. Я: всё же следует различать представительство чисто географических групп («континентальных групп») и представительство политических групп, вроде «Малой Антанты». Если Малая Антанта как таковая получит постоянное место в Совете, это будет действительно весьма сомнительным [шагом], потому что приведет назад к старой системе союзов и контрсоюзов; против представительства южноамериканского континента как группы, мне кажется, меньше возражений. Затем я затронул вопрос о нашем участии в комиссии по реформе Совета. Штреземан: приглашение пришло как раз вчера. K удивлению, оно предлагает нам также право голоса в комиссии, хотя мы еще даже не в Лиге Наций. У него такое ощущение, как будто приглашают участвовать в корпоративной пирушке, когда у тебя еще нет ленты[544]. Он также совершенно не представляет, что нам делать. Если мы совсем устранимся, то националисты здесь будут вопить, что немецкого Михеля снова обдурили. Если пойдем, то ассамблея в сентябре может отклонить проект на том основании, что он составлен в неправомочной комиссии, в которой голосовал представитель, не имеющий права голоса. Затем он горько жаловался на [Остина] Чемберлена, чьи высказывания, кажется, постепенно разрушают и личные отношения, налаженные в Локарно. И Маржери тоже он был очень недоволен. Прежде всего, он приходит к нему только по совершенно официальным поводам. И затем, самое большее, зачитывает ему ноту. Собственных высказываний он избегает с величайшей опаской. И если сам Штреземан что-то говорит, Маржери записывает и даже просит повторить высказывание, чтобы иметь точную формулировку. Так политику не ведут. Поэтому он зовет Энара, когда ему что-то нужно. Но Маржери как посол – несчастье. Он дипломат самой старой школы, который не вписывается в нынешнее время; человек без всякой собственной инициативы.

Завтракал у Ханны Вангенгейм; с Хуманом, Зарре и фрау фон Мутиус, которая здесь из Kопенгагена. Неполитические разговоры.

Вечером мужской ужин у Kоха: Штреземан, Шахт, Бернсторфф, Теодор Вольф, Ландауэр, Балиганд (из министерства). Штреземан, сидевший напротив меня рядом с Бернсторффом, за ужином очень энергично ругал Адольфа Мюллера, который страдает