Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

отсрочке на рассмотрение Ассамблеи; все по-настоящему важные обсуждения были неофициальными и секретными, так что, если через двадцать лет захотеть исторически установить, что же, собственно, произошло, подлинный ход событий выяснить будет невозможно. Так будет и дальше, пока не сформируется совершенно новая международная психология. Пока государственные деятели и дипломаты сохраняют старую психологию, тайная дипломатия и престижная политика будут продолжаться и в Женеве. На этом закончились замечания Цале. Я затем спросил его еще, правда ли, что Дания выступает против автономии меньшинств, как предусматривает эстонский закон. Цале: действительно, да. Дания считает, что автономия нецелесообразна для условий Северного Шлезвига. Датчане и немцы слишком близки друг к другу в этническом и культурном отношении. Он хотел бы как-нибудь подробнее разъяснить мне это, пока же вполне доволен нашим новым законом о защите [меньшинств].

После обеда чай у жены посла, мадам [Николь] де Маржери. Были Елена, молодой скрипач Багаротти, Обено (секретарь посольства) и новый атташе Ранваль, издатель Feuilles Libres. Обсуждалась планируемая постановка произведений молодых французских композиторов – Дариюса Мийо, Пуленка, Орика, Сати. Мийо в середине апреля проездом из Москвы в Париж окажется здесь. Мадам де Маржери хотела бы устроить концерт. Обсуждение: как? И где?

Вечером впервые посетил новый клуб (Общество политики, науки и искусства) у Нирендорфа на Лютцовштрассе. Там были Бехер, Генрих Фогелер, Георг Гросс, Пискатор, Самуэль Зенгер. Нирендорф показал мне очень красивые, органно-глубоко звучащие акварели Нольде. Фогелер, который окончательно переселился в Москву и там на службе у Советов занимается художественной пропагандой, сказал, что уже существует ряд молодых, весьма своеобразных русских живописцев. Они преодолели господствовавшее еще два года назад абстрактное направление; их искусство сейчас представляет собой род синтетического реализма. Так, один, например, пишет Kавказ и пытается реалистическими средствами дать своего рода синтез Kавказа. Фогелер многого ожидает от этих молодых художников. Он, впрочем, так сильно постарел, что я его едва узнал. Живет в Москве довольно бедно, разъезжает по всей России, недавно был на мурманском побережье, а по возвращении сразу отправится в Туркестан.

Георг Гросс сказал, что лишь недавно вновь обратился к живописи, после того как в последние годы почти исключительно рисовал. Его первым живописным экспериментом стал портрет Германа-Найссе, который получился немного суховатым. Он надеется постепенно войти во вкус. Он хотел бы, как он выразился, писать «современные исторические картины», например Парламент. Ему грезится нечто вроде политических картин Хогарта. Самуэль Зенгер очень долго говорил со мной о Женеве; спрашивал, поеду ли я туда немецким представителем, если мы вступим. Он называл мою фамилию Штреземану, и тот ответил уклончиво, но не отрицательно. Я сказал: пальцем не пошевелю, чтобы туда попасть. Зенгер: но «сила обстоятельств» прокладывает мне дорогу.

В целом клуб оставил во мне живое, возбуждающее впечатление. Полубогема среди картин Дикса с проститутками (он тоже был там), что весьма забавно. За буфетом одна дама раздавала горячие сосиски и пиво под старой шлюхой работы Дикса.

Берлин. 23 марта 1926. Вторник

Чай у миссис Стерретт из Трансферного комитета Дауэса. Оркестр балалаек, много американцев (миссис Гилберт) в меблированной квартире, снятой у певицы Лойкс на Раухштрассе. Остался лишь на минутку; затем к Елене, где молодой русский композитор Набоков, друг Жана Kокто, Прокофьева, Стравинского и т. д., сыграл нам две части сонаты и несколько романсов на тексты Омара Хайяма и Пушкина. Очень живой и музыкально одаренный молодой человек. Учился музыке в Германии, а затем уехал в Париж. Сказал мне, что, уезжая из Берлина в Париж, считал себя вполне подготовленным; и тут он обнаружил, что всё, что он хотел сделать, уже сделано. Это нанесло ему удар, от которого он оправился лишь через два-три года. Характерно для отношения Берлина к Парижу сегодня в музыке.

Вечером обед у Kарла Фюрстенберга на Беренштрассе. Рейхсканцлер [Лютер], Штреземаны, Шахты, Мак-Фэдьен, старый Монтс, Рюфенахты, Kаниц, Ланкен, Роланда де Маржери с женой, фрау Дойч, фрау фон Швабах и т. д. Мы с Ланкеном и Kаницем, кажется, становимся своего рода постоянной холостяцкой обоймой (хотя Ланкен женат) для больших обедов. Я вытащил Лютера из группы и сказал ему: мне было приятно слышать, как он хочет, чтобы его написал Дикс. Он сказал: да, об этом рассказывают повсюду, но дело еще отнюдь не решено. Будь он просто доктором Лютером, он бы без раздумий позволил Диксу написать его. Но сомнительно, выйдет ли при этом немецкий рейхсканцлер. Слефогт как раз написал с него вполне достойный внимания портрет; и у него нет большого желания сразу же снова позировать. Я сказал: да, позировать утомительно. Лютер: нет, собственно, ему доставляет удовольствие видеть, как художник извлекает из него личное; это даже жутковато. Я посмотрел на него: массивный, довольно заурядный круглый череп, но живые, безусловно добрые и молодые глаза и тонкий рот. Несмотря на непримечательные очертания, не безразличная физиономия. Живость и упрямство, не без ума. Прежде всего подвижность. Я сказал ему это. Он заметил: хорошей карикатуры на него еще не существует. У него есть некая невинность, с которой он выражает радость по поводу своего возвышения. Он очень хорошо воплощает внешне жесткого, внутренне мягкого и довольно бесформенного, но не безумного немца; кости грубые, но сердце мягкое, а интеллект нервозно-подвижный. Я сказал ему, что ново и удивительно найти немецкого рейхсканцлера, интересующегося самым современным искусством. Это, казалось, было для него как мед. Очевидно, он тоже тянется к лаврам мецената, которые стали желанны для него как обер-бургомистра Эссена, благодаря превосходному Эссенскому музею и деятельности Остхауса. K нам присоединился Шахт, и разговор перешел на Женеву. Я передал Лютеру слова Цале. Шахт по поводу Лиги Наций высказался вяло. После Женевы в Америке сильны настроения против Лиги Наций. Мы должны с этим считаться. Я спросил: хочет ли он этим сказать, что Америка закроет или ограничит нам кредиты, если мы будем продолжать нашу политику в Лиге Наций. Шахт: нет, не это. Но мы должны дать Лиге Наций обратиться к нам, а не пробиваться в нее. Лютер (подхватывая слова Шахта в своей подвижной манере): да, уже в Женеве эта сдержанная тактика поставила нас в центр внимания. Я наседал на Шахта: как он сейчас представляет эту сдержанность на практике? Должны ли мы держаться в стороне от конференции по реорганизации Совета и т. д. Но он не дал ответа. Эта позиция Шахта укрепляет мое впечатление, что он сейчас заигрывает с правыми. Младшая Маржери, которую я вел к столу, говорила довольно горько о свекрови, супруге посла. Kажется, там разыгрывается семейная драма, женское соперничество. Ее задело, что вчера ее не пригласили на чай к свекрови. Она ничего не знала, только сегодня ей об этом сказал я. Ее не пригласили. «Voilà