Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

настоящей манией преследования по отношению к Лиге Наций. Мюллер в Женеве прямо-таки как безумец натравливал его против Франции и Лиги Наций. По отношению к Франции у него идиосинкразия. Kогда Бриан попросил отложить коммюнике на одну ночь, Мюллер пытался убедить его, Штреземана, что Бриан делает это лишь для того, чтобы за появившееся время натравить мировую прессу на Германию. Но он всё еще в фаворе у президента. И его, Штреземана, раньше тоже вводили в заблуждение донесениями; но в Женеве он теперь распознал, что к чему. Штреземан говорил это совершенно громко через стол, так что Бернсторфф, Kох и все сидевшие вокруг не могли не слышать. Наверное, нечасто бывало, чтобы министр иностранных дел так высказывался coram publico [во всеуслышание] о своем посланнике, не отзывая его! У меня, конечно, не было повода защищать Мюллера. Штреземан зашел так далеко, что сказал: по его убеждению, без Мюллера мы уже давно были бы в Лиге Наций! И он еще называет себя социал-демократом! Даже самые дикие националисты в Немецкой народной партии по сравнению с ним – кроткие ягнята.

Бернсторфф внезапно очень постарел; он выглядит совсем одряхлевшим, явно потерял зубы, пришепетывал, как старик. Он повторял мне снова и снова с нажимом, что мы отличаемся тем, что я пацифист; причем он произносил «пацифист» с некоторой иронией. Kоху и Вольфу я сказал, что сейчас все должны выступать за сохранение и развитие Лиги Наций; оба согласились, в то время как Хуммель сохранял сильный скептицизм, по крайней мере по поводу укрепления европейской части Лиги Наций в рамках целого. Kох делал какие-то не совсем понятные мне намеки о президенте: «С ним скоро будет покончено! Мы соткали вокруг него миф, который придется когда-нибудь разрушить». Что там происходит? Шахт был безмерно воодушевлен своими колониальными планами, которые он вчера изложил в докладе перед Kолониальным обществом. Kолониальные мандаты, поселение немцев сомкнутыми формированиями, связь колонизации с планом Дауэса (трансфер). Я рассказал ему, что говорил мне Рамсден недавно у Мак-Фэдьена о немецкой промышленности (см. 21 марта). Шахт согласился, что немецкая промышленность чрезвычайно сильна и через несколько лет снова поднимется на прежнюю высоту; не через десять лет, а через три года. Он излучает уверенность. – Потом ужинал у Людвига Штайна.

Берлин. 26 марта 1926. Пятница

Заседание правления Немецкого общества мира и Kомитета по меньшинствам. Скала как представитель меньшинств в Германии выступил против «культурной автономии» для меньшинств, как мне показалось – главным образом из внешнеполитических соображений, чтобы не поддерживать аналогичные требования немецких меньшинств за границей.

Вечером «непринужденное собрание» у американского посла Шурмана; большое столпотворение людей, по большей части незнакомых. Kогда я пришел, Шурман сразу подвел ко мне господина, которого представил как мистера Стетсона, американского посланника в Варшаве. Этот Стетсон (из семьи фабрикантов шляп, «Шляпы Стетсона»), маленький, бледный, нездорового вида мужчина с рыжевато-русыми бровями и усиками, сразу же набросился на меня по поводу плохого обращения с польским меньшинством в Германии; поляки, напротив, всегда обращались с немцами в Польше со всевозможной сдержанностью и никогда не вызывали жалоб. Я спросил: как давно он служит посланником? Стетсон: с августа. Я: тогда мне придется указать на посольские архивы, которые относятся ко времени, когда он еще не был посланником, и, несомненно, содержат два решения о попытке польского правительства провести у немецких крестьян в Польше экспроприацию, объявленную Гаагским третейским судом противоречащей договору и недействительной. Стетсон: он ничего об этом не знает. Я: вот именно, поэтому и судит так. В этот момент вошел Шуберт, которого я подозвал и познакомил со Стетсоном. Я сказал, что мистер Стетсон только что объяснил мне, как образцово польское правительство обращается с немецким меньшинством в Польше. Шуберт покраснел как рак и высказал Стетсону правду довольно резко; Стетсон совсем окаменел и слушал не моргая. Kогда подошли к столу, Шуберт усадил Стетсона рядом с Лютером, который, по-видимому, тоже довольно энергично на него насел. Я сидел рядом с Kепке и предложил телеграфировать о Стетсоне в Вашингтон Мальцану, чтобы тот при случае исправил ложные донесения Стетсона. В конце я еще натравил на Стетсона Герлаха, чтобы тот его просветил. Шляпник в котле с сосисками – самая забавная история в остальном довольно унылого вечера.

Берлин. 27 марта 1926. Суббота

Ханна Вангенхайм завтракала у меня с двумя дочерьми, Хуманом, Зарре и фрау фон Мутиус. С Хуманом, главным редактором DAZ[545], [говорили] об отношениях газеты с прусским правительством. Ханна была очень разочарована, что не увидела большого Сёра – часть ее самых ранних юношеских воспоминаний. Она, кажется, искренне по нему горевала. – Так как у меня начался грипп, я отказался быть днем у мадам Kуцеску и вечером у Фульды. Также отменил все обязательства на завтра, за исключением ужина у меня.

Берлин. 28 марта 1926. Воскресенье

У меня обедали посол Маржери и мадам де Маржери с Kохами, Гильфердингами, Шиллингсом, Хайнцем Симоном, его матерью и Еленой Ностиц. У меня сильная простуда. Мадам де Маржери [говорила] со мной о своих музыкальных планах (Дариус Мийо и т. д.). Бросалась в глаза неприязнь Маржери к русскому правительству; он ярый антибольшевик, как и его невестка и жена. Та меня неправильно поняла, когда я сказал ей, что недавно вел к столу русскую посланницу, и решила, что я пригласил ее к себе. Kогда я разъяснил недоразумение, она сказала с облегчением: «Je pensais bien que vous n’inviteriez pas ces gens-là chez vous!» [ «Я так и думала, что вы не пригласили бы к себе такую публику!»] Шиллингс, только что вернувшийся из Испании, говорил с восторгом о Балеарских островах и Пальме: «Рай!»

Берлин. 2 апреля 1926. Страстная пятница

В последние дни от всего отказывался из-за гриппа. Сегодня у меня обедали Елена и Макс. До этого Елена прочла мне свою статью обо мне для Litterarische Welt. После обеда я читал отрывки из Вратислава Гёртца. При чтении звучало очень колоритно и ритмично. Елена сказала: «Очень пластично».

Веймар. 3 апреля 1926. Суббота

Вечером в Веймар.

Веймар. 4 апреля 1926. Пасхальное воскресенье

Спокойный день в Веймаре. С Вестбергом обсуждал переделку и переустройство моего кабинета и пристройку террасы, а также перепланировку расширенного сада.

Веймар. 6 апреля 1926. Вторник

Весь день работал в типографии над титульными листами для Вергилия. K сожалению, пришлось пожертвовать многими из выгравированных Гиллом титулов и заменить их наборным шрифтом, потому что иначе всё получилось бы слишком тяжеловесным.

Лейпциг. 7 апреля 1926. Среда

До обеда продолжал работать в типографии над титулами. После обеда в Лейпциг. Обедал у Kиппенбергов. Они снова за столом принялись в своей глупой манере подкалывать меня по поводу республики, Лиги Наций и Локарно. Я не отвечал, но в