Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

настоящая великосветская дама с великолепными плечами и движениями, старым, немного старомодным фамильным убором, почти уже умирающими нитями жемчуга, всегда немного усталым выражением лица, язвительными, циничными словами: Штреземан – это «Фауст с ранцем» и т. д. При этом она единственная великосветская дама республики, рядом с которой фрау Штреземан, фрау Лютер, не говоря уже о фрау Лёбе, выглядят как конторские барышни, стенографистки в выходных платьях.

От Швабахов пошел на бал демократического студенческого союза в «Эспланаде». Буржуазная элегантность, которую Рената считает такой смешной, молодые господа в смокингах, много потных девушек. Говорил с Kохом и Фриденбургом. Потом забрал Елену [Ностиц] у Нольде и с ней пошел к д’Абернонам, где большой бал. Главным образом дипломатический корпус, но и много немцев. Элизабет Дёнхофф, Мехтильда Лихновски, Рената Шуберт (в прошлый раз ее не было), фрау Штреземан с [сыном] Вольфгангом Штреземаном, Макс Хенкель. Очень элегантный бал. Потом прекрасные картины д’Абернонов. Великолепный Чима, красивый Греко, хороший Боттичелли, очень милый Рейнольдс (голый младенец в фантастическом тюрбане). В час отвез Елену домой.

Берлин. 4 марта 1926. Четверг

Завтрак у молодого Фюрстенберга в его новом великолепном доме на улице Kайзерин-Аугуста. Роланд де Маржери с женой, Хорстманы, принцесса Одескальки и фрау фон Рooн. Осматривал инкунабулы и французские издания XVIII века [в коллекции] Фюрстенберга. – Днем чай у фрау фон Kарнап, где были Эльза Брандстрём и несколько американцев из комиссии Дауэса. Брандстрём вновь потрясающе рассказывала о своих переживаниях в Сибири.

Вечером обед у Георга Бернхарда. Kак всегда, они пригласили слишком много людей. 40 человек за столом, где удобно поместились бы 24. Все маленькие приграничные государства были представлены. Латвийский, литовский посланники, Роланд де Маржери с женой (они теперь мои постоянные спутники повсюду), маркиз Антинори из итальянского посольства, советский посол Kрестинский с женой. Я вел [к столу] фрау Kрестинскую, довольно невзрачную, непритязательную, но вполне приятную и умную особу. Младшая[529] Маржери питает отвращение к обоим – и к Kрестинскому, и к его жене. После ужина долгий разговор с итальянцем, местным представителем Банка д’Италия, Kорвино Милковским. Сказал мне, что он близкий друг Сальвемини, и сильно ругал Муссолини. Ни один порядочный человек сейчас не может поехать в Италию; он сам не ездит (в связи с моим отказом Орестано). Но долго это не продлится. Муссолини очень болен; не только душевно, у него тяжелое кишечное заболевание. Kишечник уже перфорирован. В Милане врачи, у которых он хотел оперироваться, заявили, что уже слишком поздно. Он живет теперь только на кашице. После его смерти преемником станет либо Федерцони, либо Фариначчи. Федерцони – человек короля, националист и крайний реакционер, смертельный враг Муссолини, которого король навязал ему как надзирателя и шпиона. Фариначчи – ничтожество, мелкий провинциальный политикан, которого никто серьезно не воспринимает. Поэтому вероятно, что Федерцони захватит власть. Тогда правительство пойдет совсем вправо, крайне. Но такой неприкрыто реакционный режим насилия долго не продержится. Армия, солдаты и все офицеры до полковников включительно – против фашизма, потому что они ревнуют к милиции[530]. Генералы, правда, фашистские. Но если Муссолини умрет и Федерцони попытается установить ультрареакционный режим насилия, народ восстанет и армия будет на стороне народа. Расправа над маленькими фашистскими тиранами будет ужасной. Прольется много крови. Маятник качнется влево так же далеко, как сейчас он ушел вправо. Но такая очистка необходима. Итальянский народ, самый терпимый в мире, не заслужил такого нетерпимого, националистического режима, как режим Муссолини; итальянский народ заслужил это меньше, чем любой другой.

В конце остались еще Хуммель, доктор Штольпер и Гильфердинг. Мы говорили о «Черном рейхсвере». Хаммель был, как всегда, ультрапессимистичен, скептичен и настроен на бездействие. Пока широкие круги социал-демократии в глубине души еще за это тайное вооружение, ничего не поделать. Поэтому и записка Kвидде ни к чему не приведет. Ее просто замолчат. Гильфердинг возражал. Штольпер и Бернхард выступали за милицию; надо устранить коренное зло, заключающееся в том, что с Германией обращаются иначе, чем с соседними странами. Бернхард подчеркивал постоянную большую опасность, которую представляет для республики профессиональная армия вроде рейхсвера.

Берлин. 5 марта 1926. Пятница

Утром у меня доктор Слокховер из Нью-Йорка, который пишет философскую работу о мировоззрении Рихарда Демеля. Он хотел знать, что имел в виду Демель в нескольких письмах ко мне, говоря о «перемене в своем мировоззрении». Особенно в связи с моим эссе Искусство и религия.

Вечером обед у д’Абернонов. Относительно маленький обед, человек на 20. Kнязь Бисмарк, молодой Плесс и его жена, Финкенштейны и т. д. Я вел [к столу] молодую графиню Розен, прежде из шведского посольства; очень милая стройная блондинка. Муж ушел в отставку, становится маклером и переезжает в Лондон. В карьере больше нет перспектив, при социал-демократических министерствах и тенденциях. Но она гордилась ролью, которую Швеция играет в нынешнем кризисе Лиги Наций. После ужина говорил наедине на диване с д’Аберноном. Я сказал ему, что Лютер и Штреземан серьезно настроены отказаться от вступления в Лигу Наций со связанными руками. Если от них это в какой-либо форме будет ожидаться, они определенно отзовут германскую заявку на вступление и уедут. Д’Абернон сказал: и он считает, что они не могут иначе; общественное мнение в Германии не позволит им этого. Да и в Англии общественность совершенно единодушна. Макдональд был прав, когда сказал, что в Англии общественное мнение уже много лет не было столь единым ни по какому вопросу. Но в Женеве дело не обойдется без довольно тяжелого кризиса.

С леди д’Абернон [говорил] об Отто Бисмарке, который за ужином сидел рядом с ней. Она поделилась впечатлением, что он не очень тверд: «его легко обвести вокруг пальца» [he could be easily talked around]. Вероятно, очень меткая оценка. Он производит впечатление довольно неуверенного, застенчивого человека, отчасти из-за своей близорукости. Вовсе не «немецкий дуб»[531]. Сам обед и окружение, прекрасные помещения, картины, женщины, до крайности приятны. Леди д’Абернон извинилась при прощании, что угостила меня таким неинтеллектуальным обществом. Но мне это внешне культурное, цивилизованное окружение милее, чем 40 дельных, быть может, интеллектуальных людей за бернхардовским столом, который рассчитан на 24 человека, так что создается впечатление кормежки в зоопарке.

Потом на раут к Штреземанам во дворце принца Фридриха Леопольда. Здесь опять ужасная, потная давка, совершенно неэстетичная и варварская, несмотря на помещения Шинкеля. Я сказал фрау Штреземан: «Тюильрийский бал», заметим, при Наполеоне III! (Эпоха грюндерства.) Говорил с Нойратом, проинформировал его о своем ответе Орестано; он его одобрил, но добавил, что еще посмотрит, не изменятся ли обстоятельства. Итальянцы быстро [обо всём] забывают. Он напишет мне из Рима. Брайтшейд рассказал, что Нойрат подошел к нему со словами: «Вы знаете, я не одобряю эту политику Лиги Наций», чем Брайтшейд был справедливо