Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

девиц также мисс Бейкер, тоже совершенно голую, за исключением розового кисейного передничка, и младшую Лансхофф (племянницу Самми Фишера) в смокинге, под мальчика. Бейкер танцевала с величайшим гротескным искусством и стилевой чистотой; как египетская или архаическая фигура, которая проделывает акробатические трюки, ни на миг не выходя из своего стиля. Так, должно быть, делали танцовщицы Соломона и Тутанхамона. Она занимается этим часами, по-видимому, без усталости, изобретая всё новые фигуры, как в игре, словно счастливый ребенок. Она при этом даже не разогревается, сохраняя свежую, прохладную, сухую кожу. Очаровательное существо, но почти совсем не эротичное. Мысль об эротике при виде ее приходит не больше, чем при виде красивого хищного зверя. Голые девицы лежали или плясали среди четырех-пяти господ в смокингах, а юная Лансхофф, которая и вправду выглядит как красивый мальчик, танцевала с Бейкер современные джазовые танцы под граммофон. Фольмёллер хотел написать для Бейкер балет, который собирался закончить этой же ночью и передать Рейнхардту. <…> Я сказал, что написал бы для них пантомиму по мотивам Песни песней Соломона, где Бейкер – Суламифь, Лансхофф – Соломон или молодой возлюбленный Суламифи, Бейкер в костюме (или без костюма) в древневосточном духе, Соломон в смокинге, совершенно произвольная, современно-античная фантазия на полуджазовую, полувосточную музыку, может быть, Рихарда Штрауса. Развивать эту рамку, оправдывающую смесь античного и современного. <…> Рейнхардт был в восторге от идеи, равно как и Фольмёллер. Мы договорились, что они оба и младшая Лансхофф будут 24-го у меня ужинать. Фольмёллер просил пригласить еще и Хардена. Потом Бейкер. Мы тогда обсудим дальнейшее. После четырех домой.

Берлин. 14 февраля 1926. Воскресенье

Вечером на Веселом винограднике Цукмайера. Грубый фарс с политическими вспышками и много откровенной эротики. Не более чем занимательная возня, далеко ниже Бобровой шубы Гауптмана.

Берлин. 15 февраля 1926. Понедельник

Вечером у меня ужинали Альберт Эйнштейн с женой, Роланд де Маржери с женой, графиня Зирсторпф (урожденная Штумм), Теодор Вольф с женой, Елена [Ностиц], Жан Шлюмберже (из Nouvelle Revue Française). После ужина [пришли] мадам Майриш с дочерью, [Рихард] Герц, Гузек, Альфред [Ностиц]. Эйнштейн величественен, несмотря на чрезмерную скромность и штиблеты к смокингу. Он немного потолстел, но глаза по-прежнему почти по-детски лучистые и озорные. Его жена рассказала мне, что он недавно после многих напоминаний наконец забрал из министерства две золотые медали, которыми был награжден британским Kоролевским обществом и Kоролевским астрономическим обществом. Потом они встретились с ним в кино, она спросила его, как выглядят медали, и услышала в ответ, что он еще даже не открывал пакет. У него нет интереса к таким побрякушкам. Она привела мне еще другие примеры. Kогда в этом году американская медаль Барнарда, которая присуждается раз в четыре года выдающемуся естествоиспытателю, была присуждена Нильсу Бору, в газетах написали, что в прошлый раз ее получил Альберт Эйнштейн. Эйнштейн показал ей газету и спросил: а разве это правда? Он об этом совершенно забыл. Его никак не заставить надеть орден Pour le Mérite. На одном из последних заседаний Академии Нернст обратил его внимание на то, что на нем нет ордена Pour le Mérite: «Жена, наверное, забыла надеть его на вас; промашка в наряде». Но Эйнштейн ответил: «Не забыла, нет, не забыла; я не хотел его надевать». За столом завязался разговор о спутнике Сириуса. Эйнштейн объяснил сенсационное открытие его массы и ее значение для красного смещения в спектре. Герцу (племяннику великого физика) он сказал: «Ваш дядя написал большую книгу. В ней всё неправильно; но тем не менее это большая книга». Скульптура Майоля вновь вызвала всеобщее восхищение, в том числе Эйнштейна. Графиня Зирсторпф заявила мне, что она «пацифистка»; она стала ею благодаря одному переживанию прошлым летом. Очень оживленное общество; мы оставались вместе до двух, последними – Шлюмберже, Герц и Гузек. Младшая Майриш теперь, после того как мать ее приодела и запретила ей носить некрасивые роговые очки, выглядит очень мило. Она и младшая Маржери составляли прелестную парочку юных женственных особ.

Днем визит к графине Дёнхофф (Мире Дёнхофф), которой сейчас 74, но которая всё еще почти потрясающе красива; прекрасные черты при белых волосах и восково-желтой коже старушки ничуть не утратили нежную утонченность и женственность. Вид ее глубоко взволновал меня; он напомнил мне мои последние впечатления о матери. Там же Маргитта Изенбург, Элизабет Дёнхофф и старый герцог Трахенберг, который приветствовал меня воспоминаниями о моих родителях. Он побывал на нескольких ревю и ругал их. Я сказал: женщины, наверное, были довольно декольтированы. «Нет, – сказал он, – вовсе не декольтированы, на них ведь ничего не было». Он иронизировал над Раушером, о котором говорят в связи с Женевой и у которого он был подчиненным (вероятно, на войне): у него еще в письменном столе лежит записка Раушера, в которой тот требует аннексии Бельгии. Но он ведь переучился! Он большой приспособленец.

Берлин. 16 февраля 1926. [Вторник]

Свободный день, так как я хотел ехать в Веймар и потому отменил все дела. Теперь остаюсь здесь из-за Драммонда. Вечером пошел на ревю Нельсона Ночь ночей. Быстрый темп, приятные мелодии и костюмы. Публика еврейская.

Берлин. 17 февраля 1926. Среда

Завтрак у Мак-Фэдьена для сэра Эрика Драммонда, который здесь, чтобы обсудить со Штреземаном детали вступления Германии в Лигу Наций. Были приглашены только еще Kип с женой, Дернбурги и Kатинка фон Охаймб. Из одного замечания Драммонда явствовало, что вчерашний вечер он провел во дворце Маскотт. Я обсуждал с ним экономическое развитие Лиги Наций и упомянул о нашем комитете. Он сказал мне, что Салтер приедет в Берлин в марте; мне следует обсудить эти вопросы и с ним. На мое замечание – я сожалел, что в 1924 году, когда был в Женеве, мы не довели до конца вступление Германии, но преимущество в том, что мы вступаем теперь при Гинденбурге, – он заметил: да и вообще, возможно, очень хорошо, что дело затянулось, так как теперь Франция гораздо решительнее ориентирована влево и на мир, чем тогда. Похоже, ему доставляет много хлопот внутреннее убранство нового зала заседаний, который должен быть построен в Женеве: особенно вопрос, должны ли делегаты иметь пульты или нет (как в английской палате общин). Штреземан отсоветовал пульты, потому что тогда делегаты не будут слушать, а станут писать письма. Дернбург был того же мнения. Драммонд тоже считал пульты пагубными; но полагал, что ему, вероятно, не удастся их избежать.

Kатинка фон Охаймб, рядом с которой я сидел, очень озлоблена против Локарно. Она ненавидит Штреземана, поэтому ненавидит Локарно. Да, она ненавидит его так сильно, что дошла до того, чтобы сказать: разумная внешняя политика возможна только с немецкими