Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

свои выводы с подобающей самоиронией и почтительной осторожностью. Жирар очень серьезно относится к своему анализу, но говорит о нем легко, не выпячивая и не навязывая себя. Утверждение состоит в том, что они оба исходят из трехчастного прозрения: (а) миметическое, или заимствованное желание, которое может (b) порождать эскалацию соперничества и исключающее насилие (механизм козла отпущения), но которое может быть разрешено или преодолено посредством (с) опыта обращения, прощения и самоотречения. Главное различие состоит в том, что Жирар помещает такое самоотречение и открытость к благодати в рамки иудеохристианского откровения, имея в виду личность Христа, тогда как движение к примирению в последних пьесах Шекспира хотя и безусловно реально, но не является явно христианским.

Многие не согласятся с подходом Жирара: несомненно, он слишком схематически приспосабливает Шекспира к довольно спорной теории о происхождении культур. Подобные возражения понятны, но не нужно полностью принимать миметическую теорию, чтобы понять, насколько убедителен предложенный в книге детальный анализ шекспировских текстов. Убедительна ли эта теория для объяснения эффекта «снежного кома» при развитии заговора в первых сценах «Юлия Цезаря»? Позволяет ли она лучше понять смысл «превращений», случившихся в летнюю ночь, и таинственную силу «любовного праздноцвета»? Помогает ли она пониманию любопытной лекции о Гамлете, которую читает Стивен Дедал в «Улиссе» Джеймса Джойса?

Жирар говорит, что оправдать еще одну книгу о Шекспире может лишь «неудержимая любовь к предмету». Чересчур скромное утверждение с его стороны, поскольку сам он слишком хорошо сознает исключительную актуальность своей теории. В ядерную эпоху, когда нажатие кнопки может запустить механизм глобального взаимно–гарантированного уничтожения, вряд ли уместно рассуждать, в чем именно «ошибается» Гамлет, когда отказывается мстить за убийство отца. Вместо того, чтобы призывать его к кровавому деянию, имело бы смысл задуматься о том, что удерживает его и побуждает ставить под вопрос этику возмездия. Катастрофы XX века, отразившиеся на Жираре (подростком он пережил нацистскую оккупацию Парижа, а его академическая карьера разворачивалась в годы холодной войны), заново открыли для нас темные мотивы в «Гамлете», «Венецианском купце» и т. д. Польский режиссер Ян Котт заметил, что Шекспир остается «нашим современником». Вполне объяснимо, что Рене Жирар, наш выдающийся теоретик современного насилия, должен был найти в нем единомышленника.

Майкл Кирван, О. И, Институт Лойолы, Тринити–колледж, Дублин

ВВЕДЕНИЕ

Тысячи книг о Шекспире стоят на библиотечных полках, поэтому каждому, кто пытается написать еще одну, подобает начинать с пространных оправданий. Мое извинение будет обычным: неудержимая любовь к предмету. Однако я бы слукавил, если бы стал утверждать, что любовь эта столь же бескорыстна и беспримесна, какой ей предписывает быть Иммануил Кант в трудах по эстетике.

Моя работа о Шекспире неразрывно связана со всем, что я когда–либо написал, начиная с эссе о пяти европейских романистах. Я любил их настолько в равной степени и беспристрастно, что, в своем блаженном неведении о литературоведческой моде с ее императивом искать в выбранном авторе лишь то, что в нем абсолютно «единично», «уникально», «бесподобно» и «несравненно», то есть радикально отличает его от всех прочих, я решил посмотреть, что общего могут иметь мои пять романистов. Мысль, конечно, шокирующая, но, по крайней мере в моих глазах, она себя оправдала — я обнаружил нечто и назвал его «миметическим желанием».

Мы привыкли считать, что подражательность может проявляться в одежде, манерах, мимике, речи, игре актера, художественном творчестве и т. д., но никогда при этом не думаем о желании. Следовательно, подражание в социальной жизни ассоциируется со стадностью и банальной похожестью при массовом воспроизведении нескольких социальных образцов.

Если подражание также играет роль в желании, если оно заражает наш порыв приобретать и владеть, то это общепризнанное и во многом оправданное представление упускает самое важное.

Подражание не только сводит людей вместе, оно их и расталкивает. Парадоксально, оно может делать это одновременно. Узы общего желания настолько прочны, что если люди могут делить предмет страсти, они остаются лучшими друзьями, как только это становится невозможным — они превращаются в лютых врагов.

Совершенная непрерывность согласия и разрыва также важна для Шекспира, как была важна для трагиков Греции, отчасти потому, что она служит богатым источником поэтического парадокса. Чтобы произведение пережило изменчивую моду, его автору, будь то драматург или романист, необходимо открыть фундаментальный источник человеческих конфликтов, то есть миметическое соперничество, причем открыть самостоятельно: философы, моралисты, историки и психологи ему здесь не помогут, они всегда об этом молчат.

Шекспир открыл эту истину так рано, что поначалу его подход к ней кажется наивным, даже карикатурным. В одном из ранних произведений, «Обесчещенной Лукреции», потенциальный насильник, в отличие от своего оригинала Тарквиния, каким описывает его Тит Ливий, решает посягнуть на женщину, которую он никогда в жизни не видел; его страсть распаляется только под действием чрезмерной похвальбы ее мужа. Я подозреваю, что Шекспир написал эту сцену сразу после открытия миметического желания. Он был настолько потрясен этим открытием, так хотел рассказать об этом фундаментальном парадоксе, что создал если и не полностью неправдоподобный, то довольно сомнительный, неуклюжий сюжет о похоти с чужих слов или, говоря современным языком, «свидании вслепую».

Современные критики терпеть не могут эту поэму. Что же до Шекспира, он быстро осознал, что дразнить зрителя миметическим желанием, как красной тряпкой, — не самый верный путь к успеху (заметим, что я этот урок не усвоил до сих пор). Вскоре он научился искусно, хитро и многопланово изображать желание, но сам оставался последовательно, даже одержимо миметическим.

Шекспир может так же ясно описывать миметическое желание, как и некоторые из нас, и используемый им для этого словарь вполне нам близок и узнаваем. Он говорит: «внушенное желание», «внушение», «ревнивое желание», «соперническое желание» и т. д., но основное слово — «зависть», само по себе или в комбинациях вроде «завистливое желание» или «завистливое соперничество».

Зависть, как и миметическое желание, ставит нечто желаемое в зависимость от того, кто имеет с ним привилегированную связь. Зависть жаждет высшего бытия, которым не обладают этот кто–то или нечто по отдельности, а лишь их соединение. Зависть невольно свидетельствует об ущербности бытия, что обрекает завистника на позор, тем более в ренессансной культуре торжествующей метафизической гордыни. Вот почему в этом постыдном грехе так трудно признаться.

Мы часто бравируем тем, что никаким словом больше нас не смутить. А как насчет «зависти»? Наша неудержимая тяга к запретному не достигает зависти. Примитивные культуры настолько боятся и подавляют зависть, что даже имени у нее нет. Мы сами с трудом используем это слово, и это очень показательно. Мы больше не запрещаем многие