Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

работы я снова проделал путь из Рима в Габии на «Веспе» только для того, чтобы проверить профиль одного-единственного черепка, для которого я подобрал новый сравнительный образец. Когда в 2008 г. родилась наша дочь, мы как раз вернулись в Берлин: засыпая в нашей маленькой квартирке в Кройцберге, она каждый вечер слушала щелчки мыши моего ноутбука, а я переводил 600 карандашных рисунков в векторную графику.

Вероятно, это именно то, из-за чего археологи в глазах всего мира выглядят эксцентричными чудаками, которые приходят в восторг от ничем не примечательного глиняного черепка или возмущаются неточной датировкой коллеги. К чему вся эта суета? Ответ снова связан с «двигателем», что нами движет. И который часто — по нашей собственной вине — остается невидимым для внешнего мира.

Строго говоря, я никогда не был учеником Массимо Озанны. Я не учился у него, и он не был моим научным руководителем. Тем не менее для меня он стал тем, кого итальянцы называют maestro. Благодаря совместной работе с ним — на занятиях, раскопках, в публикациях и в охране памятников — я бесконечно многому научился. Прежде всего тому, что археология обязана приносить пользу обществу; что мы не можем просто копить знания, как сокровища, а обязаны делиться ими с теми, кто делает нашу работу возможной, покупая входные билеты или платя налоги. А ещё — что современная археология, как никогда прежде, это командная работа. Работа, немыслимая без уважения к другим дисциплинам, даже за пределами классической науки об Античности: реставрации, архитектуре, геологии, химии, ботанике и т. д.

Но именно благодаря Массимо Озанне я познакомился с подходом, который стал тем самым «двигателем», позволившим мне изучить 23 800 черепков из Габий: археология как наука о религии. С этим направлением я лишь отчасти соприкасался во время учебы. В Италии же этот раздел археологии развит значительно сильнее.

В действительности невозможно понять античное искусство и культуру, не осознав их как часть мира, где буквально каждый аспект жизни определялся религиозными ритуалами. Ритуал — это особый язык, который упорядочивал все сферы общества, чьи грамматика и словарь неразрывно связаны со всем, что могло быть выражено в этом обществе. Сегодня нам не только трудно расшифровать сам «язык» античного ритуала — будучи детьми эпохи, где ритуалы почти утратили значение, мы практически лишены этой грамматики. Пытаться понять древние ритуалы — всё равно что глухонемому научиться играть на фортепиано.

У корсиканцев в Париже

Никто не понимает это лучше религиоведов — представителей крошечной, узкоспециальной дисциплины, с недоверием наблюдающих за увлечением итальянских археологов античными ритуалами. Может ли что-то получиться из расшифровки сложного «языка» ритуала, если доверить ее археологам, специализирующимся на материальных артефактах?

Дискуссия по этому поводу быстро накаляется, особенно если она ведется не в прохладной атмосфере лекционного зала, а за бокалом корсиканского вина. Париж, дождливый день в начале апреля 2022 г.: утром я прочитал лекцию о дорических храмах в Практической школе высших исследований, где критика и возражения облекаются в академически вежливую форму. Вечером в корсиканском ресторане в 5-м округе дело принимает серьезный оборот. Присутствуют Габриэлла Пиронти, уроженка Неаполя, профессор истории древнегреческой религии в Париже, и Клод Пузаду, археолог, десять лет руководившая Французским исследовательским центром в Неаполе и только что, не без некоторой меланхолической грусти, вернувшаяся на холодный север. Мы говорим по-итальянски, сначала о том о сем, потом о мистериальных культах и о том, как они, согласно общепринятому толкованию, изображены на фризе виллы Мистерий в Помпеях.

Некоторые нападки допустимы только между друзьями, поскольку могут считаться знаком доверия. После первоначальной стычки (имеет ли смысл говорить об античных мистериальных религиях? Все согласны: нет, максимум о мистериальных культах) Габриэлла наносит неожиданный удар. Проблема в том, по ее мнению, что большинство археологов даже не понимают суть античного политеизма, бессознательно представляя его как сосуществование монотеизмов. Не впечатленные сложностью, которая отличает, казалось бы, простые фигуры Геры и Зевса, они набрасываются на мистериальные культы, обнаруживая их буквально повсюду: от Гробницы ныряльщика в Пестуме до виллы Мистерий в Помпеях. Виноват в этом католицизм. Действительно, нигде поиски духовного измерения античной религии не дали таких сомнительных результатов, как на Апеннинском полуострове, родине католицизма. Хотя (или именно потому, что?) я итальянец по собственному выбору, я чувствую, что это относится непосредственно ко мне, ведь Италия стала мне домом не в последнюю очередь благодаря археологии античных ритуалов. Именно такие моменты неуверенности и составляют истинное исследование: моменты, когда за привычными взглядами внезапно становится заметным «бревно в собственном глазу», то есть субъективно-биографическое влияние, через которое мы воспринимаем Античность. Менее важны вежливо-отстраненные вопросы и комментарии утром в лекционном зале, чем столкновение с собственной историей вечером у корсиканцев, когда личные воспоминания (я в детстве в церкви, ярко-красные раны на распятии, запах ладана в воздухе, пение молитв на швабском…) и научные поиски накладываются друг на друга (почему вилла Мистерий? разве нет ничего более важного в Помпеях?).

Эти моменты ведут нас к соприкосновению с Античностью, потому что археологические находки внезапно вступают во взаимодействие с нашим мировоззрением; моменты, в поддержку которых написана эта книга, в том числе потому, что я бы хотел, чтобы этому уделялось больше внимания во время моей учебы.

В своей преподавательской деятельности в Неаполитанском университете я иногда пытаюсь подталкивать к этому студентов — с переменным успехом. Те, кто посещает курс археологии, обычно не ожидают столкнуться с чем-то личным, и, конечно, никого не следует принуждать. Я просто думаю, что без этого не обойтись: ключевое слово — мотор, который нами движет. Лучше дать этому выход, ведь самые вредные комплексы — подавленные.

Идеально было бы подходить к интересующей области, осознавая свой личный импульс. Это понимание также чрезвычайно помогает изменить собственное мнение, когда появляются новые знания, ведь, когда внутренние побудительные мотивы распознаны, от них можно и отказаться, в том случае, если они окажутся неконструктивными.

Мысленный эксперимент может легко проиллюстрировать, что рефлексивное, то есть признающее собственные биографические и культурные влияния, отношение к прошлому — единственный разумный подход к любому историческому или искусствоведческому исследованию. Если бы кто-то захотел неверно истолковать возражение Габриэллы Пиронти в ходе нашей дискуссии в корсиканском ресторане, он мог бы прийти к выводу, что лучше всего не быть католиком и не иметь никаких других потенциальных конфликтов интересов в отношении объективного изучения Античности. Но если довести эту мысль до логического конца, это означало бы, что мы должны заниматься именно тем, что меньше всего нас трогает. В идеале в нашем глобализированном мире это