Единственный. У сына твои глаза - Лика П.

Глава 17.

Девушка медленно поднялась с дивана, её ноги дрожали, будто пол под ней качался. Она развернулась к отцу, и воздух в комнате сгустился, став тяжёлым. В груди стучало – не сердце, а молот, разбивающий рёбра. Вика всё ещё не могла принять эту правду: беременна. Слово жгло как клеймо, но не успела осознать его, потому что взгляд отца – холодный, убийственный, – пригвоздил её к месту. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, и там замерло, сжавшись в комок страха.

– Благодарю, Вадим, – произнёс Журавлёв, не отрывая от дочери глаз. Его голос был низким, почти мёртвым, но в нём звенела угроза как натянутая струна. Он не моргнул, не шевельнулся, только уголок губ дёрнулся – едва заметно, но этого хватило, чтобы Вика почувствовала, как холод пробирается под кожу.

– Я выпишу витамины, и Виктории нужно встать на учёт к гинекологу, – доктор, не замечая накала, говорил ровно, поправляя очки. Его пальцы суетливо перебирали папку с бумагами.

– Я сказал: благодарю. Дальше мы сами, – отрезал Журавлёв, и каждое слово падало как удар молотка. Его глаза не отпускали Вику, и она чувствовала, как её тело сжимается под этим взглядом, он давил на неё.

– О… – Вадим замер, голос дрогнул, когда он наконец поднял взгляд и только теперь уловил, что воздух в комнате искрит от напряжения. Доктор посмотрел на Журавлёва, на Вику. – Хорошо, я понял, – пробормотал он, торопливо собирая стетоскоп, переносной аппарат УЗИ, папку и ручку, которую чуть не выронил.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но этот звук прозвучал слишком громко в образовавшейся тишине.

Они остались одни. Тишина давила, звенящая, невыносимая. Журавлёв тяжело выдохнул, стараясь ясно мыслить и не сорваться от новости, которая его ошарашила. Он медленно снял очки, потёр переносицу.

Его пальцы, обычно твёрдые как сталь, чуть дрожали, когда он складывал дужки и убрал очки в нагрудный карман пиджака. Вика следила за каждым его движением, и её горло сжалось – она чувствовала себя как перед казнью.

– Ты не в курсе, что такое контрацепция? – голос отца был холодным как лёд. Бросил взгляд на наручные часы, нахмурив брови, и уголок его рта скривился в недовольной гримасе. Журавлёв опаздывал, чего терпеть не мог. У него совещание, и по вине Виктории придётся перенести его.

– Папа! – выкрикнула она, и её голос, дрожащий, полный возмущения и боли, сорвался. Она шагнула вперёд, сжимая кулаки, ногти впились в ладони, но страх всё равно бил по нервам.

– Замолчи! – рявкнул Журавлёв, и его голос хлестнул как плеть. Вика вздрогнула, отступив на полшага, её глаза расширились, а дыхание сбилось. Он никогда не кричал на неё так – в этом крике была не просто злость, а что-то глубже, опаснее. Разочарование? Предательство?

Он выхватил телефон из кармана. Набрал номер, не глядя на экран, и, сдерживая гнев, сказал: – Римма, перенесите моё совещание и созвонитесь с клиникой. Найдите толкового гинеколога, назначьте приём на ближайшее время.

На том конце провода повисла пауза, а потом секретарь, растерянная, выдала:

– Кому гинеколог… Вам?

Вика видела, как лицо отца исказилось в ярости:

– Да! Мне! Скажите, аборт хочу сделать! Идиотка! – он швырнул телефон на диван, и тот отскочил, ударившись о подушку, с глухим стуком.

Его грудь вздымалась, ноздри раздувались, а взгляд, которым он впился в Вику, был уничтожающим.

– Кому аборт? Какой ещё аборт? – её голос сорвался в визг, высокий, почти нечеловеческий. Она шагнула к отцу, глаза расширились, зрачки дрожали, полные ужаса и неверия. Её руки задрожали, она прижала их к груди, словно защищая то, что ещё не осознала – жизнь внутри неё.

Такова природа женщины – на подсознательном уровне она готова защищать своего малыша, пусть еще и нерожденного.

– Папа, ты… ты серьёзно? – слова путались, слёзы жгли глаза, но она не дала им пролиться, сжав зубы так, что челюсть заныла.

Журавлёв молчал, его взгляд был тяжёлым, как бетонная плита. Он смотрел на неё – не на дочь, а на проблему, на ошибку, которую нужно исправить. И в этом молчании Вика почувствовала, как что-то внутри неё рушится – не просто её смелость, а вера в то, что отец всегда будет на её стороне.

– Нет, – голос Вики упал до шёпота, дрожащий, почти сломленный. Она стояла, ссутулив плечи, пальцы теребили край рукава, а в горле пульсировала боль.

– Да! Ты сделаешь аборт, и точка! – рявкнул Журавлёв, его лицо побагровело, глаза горели яростью. – Я не позволю тебе опозорить меня! Мою фамилию! Мой бизнес! – Он ткнул пальцем в её сторону, и этот жест был как удар.

– Я не сделаю этого! – выкрикнула Вика, и слёзы, которые она пыталась сдержать, хлынули, оставляя горячие дорожки на бледных щеках. Голос сорвался, но в нём была отчаянная решимость. Она сжала кулаки, ногти впились в кожу, а грудь вздымалась от рваного дыхания.

– Как миленькая пойдёшь! – крикнул отец, его голос гремел, заполняя комнату и сотрясая стены. Вика вздрагивала с каждым словом, её тело тряслось, колени подгибались от страха. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться от его ярости, но слёзы текли сквозь пальцы, горячие, неудержимые.

– Пожалуйста, папа… не надо… умоляю… – хрипела она, задыхаясь, но Журавлёв даже не взглянул на неё. Его лицо было каменным, губы сжаты в тонкую линию. Он заложил руки за спину и начал мерить комнату шагами, каждый шаг отдавался в её груди как удар молота. Вика стояла перед ним, склонив голову и рыдая, её волосы прилипли к мокрым щекам, а плечи сотрясались от всхлипов.

– Ты понимаешь, что скажут в наших кругах? – прорычал он, резко остановившись. – Дочь Журавлёва – шлюха! – слово вылетело как плевок, и Вика вздрогнула, будто её ударили. Она подняла глаза, полные боли, и встретила его взгляд – холодный, презрительный, режущий до костей.

– Прекрати! – выкрикнула она, захлёбываясь слезами. – Не смей так говорить! Я не хочу слышать эту грязь от тебя! – Она была в отчаянии, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, но они не останавливались, снова потекли.

– Грязь? – Журавлёв шагнул ближе, его ноздри раздувались. – А кто тебя обрюхатил? Назови его! – Он впился в неё взглядом, и Вика почувствовала, как воздух вышибает из лёгких.

– Это от