Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

Для России установить тесные связи с армянской диаспорой было особенно важно, поскольку значительная ее часть обслуживала русско-иранскую торговлю. Тем более, что армянская община обращалась за помощью к российскому консульству с просьбой помочь организовать преподавание в гимназии русского языка.

Шахские власти не препятствовали первым шагам империи в этой области. Консул Ступин в данной связи справедливо констатировал факт двойственной политики шаха в вопросах образования: «Мы замечаем в характере персидского правительства одно, достойное особенного внимания, странное соприкосновение двух крайних наклонностей: 1) совершенное равнодушие к образованию своего мусульманского юношества, которое растет как дикий лес в пустыне; и 2) стремление не только разрешать, но даже поощрять образование армянских и других иноверческих детей своих подданных»[286].

Относительная заинтересованность иранского правительства в распространении образования среди части своих подданных способствовала зарождению в правительственных кругах России собственных проектов по укреплению связей в этой области. В 1866 г. Министр просвещения в отчете об организации Московского и Казанского учебных округов, предоставил на высочайшее рассмотрение проект открытия в Астрахани учебного заведения для иранских подданных: элементарного или первоначального. Школа, где преподавание должно было вестись на русском языке, была рассчитана на самых маленьких. Имелись в виду дети как постоянно проживающих здесь для торговых дел иностранцев, так и выезжающих в длительные коммерческие командировки. «Обучаясь нашему языку, писал министр, – сроднясь с нашим просвещением, они могли бы распространять его в своей стране, а это было бы самым прочным и вместе самым дешевым нашим завоеванием на Востоке».[287] Предполагалось, что выпускники начальной школы смогут получить дальнейшее образование в Астраханской, Казанской и прочих гимназиях. Примечательно, что данное заведение рассматривалось как исключительно светское. Министр считал, при таком количестве мулл, Коран можно изучать и в домашних условиях. После получения императорского одобрения, проект довели до сведения в провинциях, признанных наиболее перспективными – Астрабаде через управляющего делами иностранцев Неджеф Кули Ага и в Тавризе через старшину русской мусульманской общины[288].

Однако следует признать, что все эти инициативы российского правительства запоздали. Процессы модернизации государства, начатые хаджа мирзой Агаси и Эмир Низамом и частично продолженные Ага ханом Нури, после его отставки оказались свернутыми. Правительство шаха Наср эд-Дина не видело смысла в широком распространении просвещения в обывательской среде. Были сокращены дотации европейцам, работающим в Тегеранском училище. Параллельно отозвали из Франции всех студентов, обучавшихся там за казенный счет[289]. Сворачивание прогрессивных программ выглядело тем более удивительным, что даже крупные сановники государства не знали обыденных для европейца вещей. Так, наследник престола страшно удивился предложению консула Ступина строить ветряные мельницы в Азербайджане, а воду направить на полив полей. В донесении в миссию в Тегеране консул писал: «Для Сердара Кулли («правителя». – О. Н.) известие о возможности устройства ветряных мельниц было такой неслыханной новостью, таким сказочным чудом, что мне много стоило труда подробным объяснением предмета уверить его в существовании таковых в России». По желанию наследника консульство вызвало в Тавриз мастера по строительству ветряков из Саратова. Они были устроены в имениях двух наиболее «смелых» экспериментаторов – самого Сердар Кулли и артиллерийского генерала Сайд уль Мулька[290].

Не привели к успеху в деле распространения гуманитарных связей и неоднократно посылаемые в Иран научно-исследовательские экспедиции. В 1852 г. по соглашению с тегеранским кабинетом была создана специальная «Комиссия для исследования рыболовства в Каспийском море». Предполагалось изучить нерестилища побережий в северной, западной и восточной части моря. Руководить экспедицией был назначен член императорского географического общества – академик фон Бэр. В течение 3 лет экспедиция на практике пыталась определить ареалы проживания и жизненные циклы рыб ценных пород. Выводы изысканий, по мнению Бэра, должны были способствовать внедрению научных методов в промышленный лов рыбы. Побочной целью экспедиции была каталогизация и сбор образцов каспийской рыбы. Сотрудник экспедиции Вейдеман совершил путешествие вглубь Сефирудского района, где обследовал рыбный мир, впадающих в Каспий рек[291]. С августа по ноябрь 1856 г. для ботанических исследований и каталогизации местной флоры в Азербайджане находился кандидат философии Императорского университета Г. фон Зейдлиц[292]. В октябре 1862 г. в Тавриз приезжал академик Аббих с задачей геологических изысканий в Азербайджане и Урмии[293]. Результаты исследований, способные модернизировать сырьевое производство Ирана, и интенсифицировать русско-иранское сотрудничество в данных отраслях экономики, доводились до сведения шахского правительства.

В середине 70-х гг. XIX в. российское правительство попыталось оживить интерес шахского двора к вопросам распространения научных знаний. В частности, летом 1874 г. Российская академия наук и МИД империи, через представителя в Тегеране А. Ф. Бегера, обратилось с просьбой к правительству шаха о разрешении астрономической экспедиции в Иран. Дело в том, что осенью этого года ожидалось уникальное астрофизическое явление – солнечное затмение планетой Венера. Возглавлять экспедицию должен был полковник Стебницкий[294]. В состав отряда входили военные топографы и картографы, рисовальщики. «Цивильную» часть экспедиции представлял геолог-натуралист доктор Сивере[295]. Тегеран был выбран намеренно. Во-первых, это было самое ясное место в Азии (в Европе это явление не наблюдалось вообще). Во-вторых, это было своего рода вызовом на постоянные утверждения министра иностранных дел мирзы Хусейн хана, что «персидское правительство всегда с радостью принимает цивилизованных людей, распространяющих науки и просвещение…»[296]. Одновременно, в мае 1874 г. предполагалось отправить члена императорского географического общества П. И. Огородникова в составе торгового каравана по маршруту Астрабад – Шахруд – Мешхед – Герат в Кабул, и оттуда обратно в Россию через ущелье Кандуз – Балх – Бухару – Хиву – туркменскую степь в Красноводск[297]. Экспедиция для «естественно-исторических, и этнографических исследований» была рассчитана на 2 года[298]. Выполнить намеченные изыскания в полном объеме не удалось, как отмечал сам Огородников, по причине крайне плохих условий: отсутствия нормального жилья («одни дырявые сараи, где могут жить только привычные к местному климату люди»)[299], и отсутствия развитой транспортной сети. Огородников отмечал, что на отрезке Бендер-Гязь – Шахруд «даже верхом не проедешь», и по местным дорогам могут двигаться только ослы и вьючные лошаки[300]. Не проявили интереса к экспедиции и местные власти, не предоставив ей никакой помощи. Поэтому экспедиция, с трудом добравшись до Мешхеда, повернула домой.

Ни открывающиеся в связи с этими событиями возможности приобщиться к мировой научной жизни, ни реальные выгоды от изучения собственной страны и стран – соседей, не изменили пассивного отношения шахского правительства к проблемам науки и образования. Гилянский консул А. А. Петров, характеризуя действительное состояние соседнего государства в начале 80-х гг. XIX в. писал: «Что представляет из себя настоящая Персия и ее правительство, Персия Сассанидов, Махмуда Газневийского, наконец, шаха Аббаса и Надира? Нынешние правители Персии представляют из себя какой то ряд бездарностей, стоящих ниже всякой посредственности, ряд личностей единственное качество и способность коих заключаются в безмерном эксплуататорстве. Все действия, шаги и меры, предпринимаемые ими на поприще управления, помимо систематического разорения края, ведут лишь к одной цели, как было замечено то ранее, дискредитировать их в глазах не только всех правительств Европы, но даже и своего народа, который, несмотря на вековой гнет и забитость, не лишен и до сих пор еще многих нравственных качеств и интеллектуальных способностей…»[301].

Единственная сфера деятельности, получившая шахское одобрение – это мероприятия империи в области здравоохранения. Начало было положено деятельностью военврачей русского крейсерства, расквартированного на о. Ашур-Адэ. До конца XIX в. усилиями русских медиков были открыты санитарные станции в Энзели, Астаре, Бендер-Еязи и Мешедессере. Ежегодно на этих станциях получали бесплатную медицинскую помощь до 15 тыс. человек[302]. С включением среднеазиатских территорий в состав Российской империи появился стационарный госпиталь в местечке Турбет Хайдари. Его обслуживали полковые врачи Закаспийского военного округа. Несмотря на стесненные условия (первоначально медицинскую помощь оказывали либо под открытым небом, либо в палатках), они тем не менее смогли завоевать доверие пограничного населения. В частности врач Рубио в 1899 доносил, что только за первый месяц существования больницы – июль им были обслужены более 500 человек[303].

Медицинские учреждения России столкнулись с рядом проблем. С одной стороны, полным отсутствием контроля над эпидемиологическим состоянием со стороны шахских и бывших азиатских властей. С другой – наркоманией туземного населения. В частности, в 1877 г. в Реште появилась болезнь похожая на чуму. Поскольку местные власти не предприняли никаких шагов по локализации эпидемии,