Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

Наместник на Кавказе был вынужден откомандировать в Иран гарнизонного лекаря Апарина. Прибыв на место, тот составил подробную записку о мерах для пресечения и локализации заразы, которые затем перевели на персидский язык и отдали властям. Затем Апарин посетил Халхал, где был эпицентр возникновения чумы, для выявления возбудителей болезни[304]. В отчете врача Рубио за июль месяц о котором говорилось выше, отмечен факт повторного обращения 263 пациентов с диагнозом сифилис и лихорадка[305]. Главную причину рецидива российский врач видел в чрезмерном и поголовном употреблении населением наркотиков. В том же году в миссию России в Тегеране поступили отчеты врача Виноградова, направленного для медицинского обслуживания Кермана, которые подтверждали выводы Рубио. Он писал: «В Кермане не имеется дома богача или самого последнего бедняка, где не было хотя бы одного терьякеша (подобно тому, как и нет ни одной семьи, свободной от сифилитика)». По подсчетам Виноградова очень многие выкуривали до 12 граммов наркотиков ежедневно. Причем даже муллы были в этом замечены, а потому и не признавали терьяк «не чистым». В среднем жители Кермана выкуривали и съедали опия на 2–2,5 тыс. руб. ежедневно[306].

В дальнейшем это обстоятельство привело не только к открытию новых врачебных отделений империи, но и планомерной борьбе правительства России против культуры мака и замены ее на технические (хлопок, джут, кенаф) посевы, как в Иране, так и в Средней Азии. Там, где было невозможно устроить больницу, врачи приписывались в качестве штатной единицы к Российскому консульству – в Мешхеде и Систане[307].

Провал большинства гуманитарных начинаний империи в Иране был обусловлен не только параличом государственной власти и личностью Наср эд-Дина, но и рядом объективных обстоятельств. Главнейшим среди них следует признать господство шариатского законодательства и большое влияние духовенства на повседневные дела. Так, еще в 1865 г. первый министра валиагда мирза Абуль Вехаб хан Наиб уль-Везаре, в конфиденциальных разговорах с консулом Ступиным, выражал сожаление, что господство местной шиитской общины не представляет никакой возможности послать в существующую армянскую школу несколько мальчиков из персиян. Провалилась и попытка Абуль Вехаб хана создать отдельную мусульманскую школу. Дважды визирь собирал совет из иностранцев, мулл и купеческих старшин, чтобы найти у них поддержку, но безуспешно. Инициативу министра поддержал только российский консул. Как писал Ступин в отчете: «правительство осталось глухо, граждане совершенно равнодушны, никто не помог, никто ничего не пожертвовал; муллы, и грамотеи-самоучки заставили народ страшно бояться книжников и фарисеев»[308].

Тем не менее врачебная практика позволила сломать недоверие к русской политике в наиболее консервативной среде – духовенстве. Обращение мулл и муджтахидов за помощью к российским специалистам неизмеримо поднимало авторитет и престиж империи в глазах рядовых граждан. В качестве примера здесь следует привести уникальный случай, произошедший в Энзели в 1898 г., когда русского врача Экмана вызвали для оказания скорой помощи мулле в мечеть – святая святых, куда не допускались неправоверные. Не менее удивительным выглядит случай с Мешедессерским врачом Макаровым, которого местный мулла – хаджи Мохаммед Керим – авторитетный и популярный 90-летний старец – позвал для лечения своей больной жены[309].

Именно русские врачи первыми проникли в южные провинции Ирана и сумели преодолеть инициированное британцами недоверие к России. Показательной в данной связи является реакция арабов на деятельность врача Пашковского в Бушире, направленного туда для локализации чумы летом 1899 г. В то время как британских чиновников санитарно-карантинной службы осыпали оскорблениями на улицах города, Пашковский был единственным врачом, которого с благословления местного духовенства призывали для лечения зараженных[310].

Опыт, приобретенный в Иране, позволил к концу XIX в. распространить деятельность отечественных «миссий доброй воли» во многих регионах британских интересов. Врачебные станции в Эфиопии, Палестине укрепляли благожелательное отношение к России местного населения своей добросовестной работой. А. В. Елисеев, П. Огородников, Ф. В. Машков и целая плеяда других представителей русской интеллигенции (врачей, астрономов, антропологов, языковедов, литераторов, не говоря уже о представителях духовного звания), завоевывали и укрепляли авторитет российского государства. Интересные сведения приводил известный врач – антрополог Александр Васильевич Елисеев, путешествовавший по Палестине в 1884. Он отмечал, что «когда бедуины и египетская чернь избивала европейцев, одно слово «я москов» спасало русских от общей участи»[311]. Ф. В. Машков, выполнявший поручения в 80-х гг. XIX в. в Эфиопии, также подчеркивал высокий авторитет России и дружественный настрой местного правящего дома. Посланцев России негус Менелик II встречал стоя под звуки орудийного салюта. Это стало возможным благодаря деятельности русских врачей Б. Родзевича, Д. Елинского, Г. Федорова[312]. В русско-иранских отношениях второй половины XIX в. гуманитарные связи способствовали преодолению негативных последствий русско-иранских войн[313].

Отдельной статьей российской политики следует признать гуманитарную помощь в периоды стихийных бедствий. В частности, российские дипломаты проявили себя в годы сильнейшего голода, охватившего северный Иран в 1871 и 1872 г. В январе 1872 г. консул в Азербайджане доносил, что по дороге от Джамал Абада до Тавриза находят трупы людей, умерших и замерзших «в значительном количестве»[314]. На консульские деньги (инициативу российского консула поддержал весь дипломатический корпус в Еавризе) было организовано временное жилище для бедняков, где им выдавали хлеб из расчета 4 фунта на человека в день[315]. Русское купечество, ведущее дела на местном рынке, также не осталось в стороне. По подписке, проведенной среди отечественных купцов, была собрана сумма в 1000 руб. серебром, которую роздали среди голодающих бедняков Исфахана[316]. В дальнейшем российские специалисты организовывали компании по борьбе с саранчой, эпизоотией, эпидемиями холеры и малярии и т. п.

Все вышеперечисленные мероприятия заметно укрепили связи северо-иранских провинций с российским государством и позволили рассчитывать в дальнейшем на благоприятное восприятие местным населением прочих политических инициатив империи. Это стало особенно заметно после индустриализации Баку, когда на заработки на нефтеперерабатывающие и нефтедобывающие предприятия России потянулись иранские отходники. По некоторым подсчетам в период с 1880 по 1890 г. в среднем за год выезжало из Гиляна и Мазандерана в Баку до 30 тыс. человек, ас 1891 по 1904 г. число таких отходников увеличилось до 60 тыс. человек в год[317]. В 1895 г. российское правительство взяло концессию на строительство порта, припортовых сооружений и инсталляций в Энзели. Вложив 4,5 млн руб. в строительство[318], Россия за несколько лет превратила порт в крупнейший перевалочный пункт нефтепродуктов на Каспийском море. Сумев за короткие сроки стать монополистом экспорта сырой нефти, керосина и мазута на рынки северного и частично центрального Ирана, Россия не вызвала такого негодования, как Великобритания, получившая для Тальбота табачную монополию. На работу в порту охотно нанимались местные бедняки.

Провал «договорной» политики с Великобританией первой половины XIX в. способствовал выработке конкретной позиции российской дипломатии в отношении как шахского двора, так и британской миссии в Тегеране. Более агрессивная политика, сочетающая собственные мероприятия с шагами по дискредитации оппонентов, должна была способствовать укреплению влияния России в Иране. Частично реализация этой задачи стала возможна благодаря собственным промахам британских дипломатов, частично – из-за изменившихся международных обстоятельств. Так, стремясь ослабить российское влияние на севере Ирана, английские дипломаты попытались усилить собственную миссионерскую деятельность. В 1873 г. под покровительством британских дипломатов в Тавризе была открыта американская протестантская миссия. В 1886 г. в г. Урмия появилась англиканская миссия. Инициатором ее организации выступил архиепископ Кентерберийский Ательстан Райли. В феврале 1887 г. в Лондоне была опубликована его брошюра, в которой излагались цели и задачи нового духовного представительства[319]. Первоначально небольшая (сам Рейли и два каноника – Маклин и Браун)[320] экспедиция рассчитывала организовать проповеди в среде местных айсоров – несториан. Тогда же при миссии была открыта духовная семинария, где обучалось до 30 человек, причем и будущий духовный лидер несториан. В семинарию принимались только дети из несторианского духовенства. Преподавались древнехалдейский, английский и персидский, священная история, литургика, география и арифметика[321].

Постоянно развиваясь, миссия стала оплотом британской «борьбы за умы». В 1887 г. при миссии открылась помимо семинарии элементарная школа, в которую принимали как мальчиков, так и девочек. Из-за усиленного наплыва учеников архиепископ Кентерберийский направил сюда дополнительную группу миссионеров. В 1890 г. миссионерский состав выглядел довольно внушительно. Во главе стоял Артур Джуис, которому подчинялись 4 сестры милосердия и 4 проповедницы. Вновь прибывшие члены Миссии пользовались особым покровительством британского посла в Тегеране и консула в Азербайджане полковника Стюарта.

Наличие скрытых политических мотивов в деятельности духовно-просветительской организации стало проявляться очень скоро.