Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Очень смешно.

— Я знаю. Юмор входит в соцпакет, — ложечка снова звякнула. — Кротов, я тебя услышал. Амбиции одобряю, наглость фиксирую в личном деле как «инициативность». Вот тебе встречное предложение: прокачаешь точку до второго уровня, пересмотрим твой процент со спецассортимента. В большую сторону.

— Насколько большую?

— В обсуждаемую. Чтобы ты отбил свои вложения и успокоился. Всё, совещание окончено, у меня баланс не сходится на семь рублей, а это хуже любого твоего упыря. И да, Кротов…

— Что?

— Статуэтку удачно выбрал. Заму понравилось, я по камерам видел. Давай, готовься, скоро подъёмник приедет. Поддон сегодня тяжёлый, там молочка и три ящика тушёнки. Поясницу береги, ты ценный производственный актив.

И отключился.

Я посмотрел на телефон. Потом на кота, который спал в обнимку с керамическим тезкой. Потом на зелёную строчку прогресса: 14%.

— Ладно, — сказал я ларьку, коту и мигающей вывеске за окном. — Погнали, начальник.

Из глубины склада, точно по расписанию, донёсся первый лязг цепей.

Глава 7

АУДИТОРИЯ 402

Несколько дней спустя я снова стоял перед общагой номер три и чувствовал себя одновременно триумфатором и зомби.

Пять ночных смен подряд. Пять, если быть точным, кругов ада с перерывами на пары и турбо-сон. В ночь на четверг Директор не соврал: пришел клиент из специального ассортимента, мужик в лоснящемся плаще, под которым что-то постоянно шевелилось. Он выкупил весь запас «Соли с могильной грядки» и половину табачной полки, поторговался для приличия и оставил в кассе сумму, от которой мой процент составил девятнадцать тысяч за одну ночь.

Котя в ту ночь заработал отдельную сосиску. Просто за то, что он есть. Остальные дни… прошли неожиданно сносно. Самая жесть была в ту самую злополучную ночь, когда свет отрубили.

Даже особо странных VIP-клиентов не было. Все походили на людей.

Короче, во внутреннем кармане худи лежали сорок восемь тысяч рублей, а сверху еще пять, на подушку безопасности. Синяки под глазами у меня достигли глубины Марианской впадины, зато походка приобрела пружинистость человека, который сейчас торжественно закроет долг. И, возможно, позволит себе одну маленькую, но наглую ухмылку в лицо коменданту.

Я репетировал эту сцену все пять ночей. Захожу, здороваюсь, выкладываю деньги на стол идеальной линейкой, купюра к купюре. Жду чека, молча. С лицом человека, у которого всё под контролем.

Реальность, как обычно, внесла правки в сценарий.

Дверь кабинета № 101 встретила меня обрывком желтой ленты, свисающим с косяка. На ленте читалось «…печатано. Полиц…». Сердце сделало неприятный кувырок.

Внутри за столом сидела не знакомая фигура в джинсовом жилете, а худая женщина лет сорока из комендатуры, я ее пару раз видел на этажах. Бледная, с покрасневшими глазами, она вздрогнула, когда скрипнула дверь, и уронила ручку.

— Здравствуйте, — я притормозил на пороге. — Я к Вадиму Петровичу. Кротов, третий курс. Долг принес, он в курсе.

Женщина посмотрела на меня так, будто я предложил ей вызвать духов через шаманскую пляску с бубном.

— Нет Вадима Петровича, — голос у нее дрожал. — И не будет. Он… во вторник он… — она сглотнула. — Повесился он. Прямо здесь, в кабинете. На шнуре от штор, вон тех, тяжелых. Полиция только вчера кабинет распечатала.

Пол под моими кроссовками вроде бы никуда не делся, но ощущение было такое, словно его выдернули.

Повесился. Вадим Петрович. Человек, который пять дней назад сидел вот на этом самом стуле, штамповал бумажки своей шайбой и излучал такое несокрушимое равнодушие, что об него можно было греться зимой. Циничный, откормленный, насквозь земной мужик с валидолом и табаком в карманах.

А его рожа… кхм… О мертвых либо хорошо, либо ничего. Ладно. С наглым, уверенным лицом мужик. Так пойдет.

— Во вторник, — повторил я. — Вечером?

— Откуда вы… — женщина моргнула. — Да, вечером. После шести где-то, вахтерша свет в окне видела, а утром уже… — она прижала ладонь ко рту и замолчала.

После шести. После восемнадцати ноль-ноль.

Внутри у меня что-то холодное и внимательное подняло голову и принюхалось. Поясница отозвалась знакомым тянущим зудом, тем самым, который я обычно списывал на грузчицкое прошлое.

Только сейчас списывать не хотелось.

— Соболезную, — сказал я ровно. — А по долгу… мне бы оплатить. Срок до пятницы, я не хочу в деканат.

Дальше пошла бюрократия на автопилоте. Женщина трясущимися руками нашла мой лицевой счет, выписала квитанцию. Я молча достал из внутреннего кармана худи скрученную трубочкой пачку, отслюнявил пальцы и выложил на стол купюра к купюре. Сорок восемь тысяч ровно. Женщина вздрогнула, глядя на наличку, как на гранату, но молча пробила чек и вернула мне отметку об оплате.

Всё это время я осматривал кабинет, стараясь не выглядеть человеком, который осматривает кабинет.

Лампа гудела свое «бззз». Пузатый монитор стоял на месте. Тяжелые шторы висели у окна, и на одной из них шнур был обрезан на середине, свежий срез белел на фоне пыльной ткани.

А у ножки стола стояло то самое сетчатое мусорное ведро. Полное. Мусор после следствия, похоже, никто не выносил, не до того было.

И сверху, на куче бумажного хлама, лежал смятый ком с полоской пожелтевшего малярного скотча.

Меня как током шарахнуло. Этот скотч я узнал бы из тысячи, потому что видел десятки таких листков на стенах своего магазина. Times New Roman, малярный скотч, сложено вчетверо. Стандарт оформления Постоянных и Временных Правил.

Откуда. Здесь. Это???

— Что-то еще? — женщина подняла на меня измученные глаза.

— Квитанцию только уберу, — я полез в карман, и ручка-мультитул очень удачно, очень естественно выскользнула из пальцев и укатилась под стол. — Ох. Простите, неловкий, пять ночей не спал.

— Ничего-ничего…

Нагнувшись за ручкой, я одним плавным движением сгреб бумажный ком из ведра в рукав худи. Годы работы курьером и месяцы за кассой: руки у меня быстрые, а совесть договороспособная.

— Всего доброго, — я выпрямился, продемонстрировал ручку как трофей и пошел к выходу. — Держитесь тут.

Женщина кивнула и снова уставилась на обрезанный шнур. По-моему, она сама была не прочь отсюда сбежать.

На улице меня встретил обычный октябрь: серое небо, мокрый асфальт, ветер, гоняющий листья по внутреннему двору.

Отойдя за угол, к глухой стене без окон, я вытряхнул ком из рукава. Пальцы, к моему легкому раздражению, дрожали. Организм, значит, уже все понял и теперь ждал, когда