Тарья берёт своё - Анна Ледова

на Стася. Да, Стась тянулся за мной, я была его главным мотиватором. Когда я простудилась перед Пасхой и пролежала с температурой почти неделю, он наотрез отказался заниматься один, впав в натуральную истерику.

Именно эта зависимость — и Стася, и Милочки — от инородки-заложницы и бесила наследника. Раньше я была для него просто ничтожеством, представителем «старой крови», у которой давно следовало отнять титул и земли в пользу нового дворянства, на чьих плечах теперь и стоит империя. Сейчас же к родовой ненависти примешалась ещё семейная ревность.

Он снова не давал мне прохода, упражняясь в злословии. Надо сказать, за полгода он в этом поднаторел. Он страсть как хотел задеть меня, обидеть, чтобы я вышла из себя или убежала в слезах. Такой радости я ему не доставила ни разу.

Пару раз Саша сунулся на наши занятия, желая лично проверить, «на что эта вогулка способна», но Рогов его прогнал. У нас были разные не только возрастные и физические категории, но и сама природа способностей. У Александра его огненная магия уже органично сплелась с боевыми навыками, а у нас со Стасем ещё даже намёка на пробуждение стихии не было.

Что не мешало Александру отрабатывать на мне магические способности при каждом удобном случае. Поджечь подол юбки, опалить кончики кос — обычное дело. Увы, ответить мне ему было нечем. И не каждый раз находились вазы с цветами под рукой, чтобы от души плеснуть водой в ухмыляющуюся рожу. То есть, конечно, предупредить возможный пожар.

По весне пришли нехорошие новости из моих мест. Тот промежутский разлом под Самарово открылся снова, и снова Барятинским не хватило сил его сдержать.

Событие подробно освещалось в прессе — кто же, интересно, доплатил, чтобы раздуть скандал? Дотошные щелкопёры с подачи известных недоброжелателей выяснили: княжеский род обеднел настолько, что был вынужден взять большой заём у казны под залог нескольких волостей. Но так как отдавать им, скорее всего, будет нечем, то через пять лет стоит ожидать большой земельный аукцион, а должность Югорского генерал-губернатора, возможно, освободится ещё раньше.

Как только стало ясно, что Барятинским уже не выплыть, отношение ко мне резко поменялось. Я перестала быть заложницей некогда великого рода. А стала бесполезным придатком рода окончательно разорённого и ничтожного. И жизнь моя больше не стоила ни копейки. Но пока Самарово ещё обладало хотя бы этой призрачной официальной независимостью, то и моё пребывание в Тюмени ещё катилось по инерции по старой колее…

Я с нехорошим предчувствием ждала изменений. Вероятнее всего, меня бы со временем понизили до бесплатной прислуги. И к этому постепенно шло: мне начали хамить служанки, мой завтрак ввиду ранних тренировок перенесли на кухню. Летом 1932 года приехали дальние родственники Ланских, которых нужно было где-то разместить, а я теперь, по мнению Зузанны, вполне могла делить комнату с работницами, а не занимать отдельную. После отъезда гостей комнату мне не вернули, зато накинули обязанностей.

Всё катилось по наклонной, и вскоре моё положение грозило стать ещё хуже, чем было у Барятинских…

Если бы не один унизительный случай, который внезапно придал новую ценность моему никчёмному в глазах Ланских существованию.

* * *

*Si courageuse (фр.) — такая смелая.

Глава 11

Эту дату я запомнила на всю жизнь: 11 мая 1933-го.

Накануне Тарья немного раскапризничалась, но я её понимала: накопилась усталость, да ещё мы немного простыли. Рогов всё так же нещадно гонял, для него слабость тела означала лишь слабость духа, не более.

Тарья взрослела, она начала понемногу разбираться в оттенках человеческих отношений, и неожиданно её стали задевать слова осмелевших служанок. Прежде, ещё у Барятинских, когда она просто не понимала, на что можно обидеться, было проще.

Я и дала ей послабление, позволив вдоволь полакомиться сырой говяжьей печенью. Вогулы пьют как свежую оленью кровь, так и делают из неё пресные лепёшки, смешивая с мукой и обжаривая в рыбьем жире. Нередко добавляют в тесто измельчённые мозги или другие внутренности животных. О таких «деликатесах», как сырые оленьи глаза, я старалась не думать. А вот Тарья, наоборот, думала в последнее время слишком часто.

Кормили у Ланских по-прежнему хорошо, но вчера Тарье просто до истерики хотелось сырого мяса, и я пошла ей навстречу.

Живот, отвыкший от суровой пищи, скрутило ещё с вечера, и я промаялась всю ночь, но утром — хоть тушкой, хоть чучелком — а на пробежку как штык, если не хочешь получить дополнительный десяток кругов от Рогова.

— Барятинская, сопли подбери! Ноги едва волочёшь. — Рогов сразу заметил мою слабость.

— А с такими короткими да кривыми обрубками оно и неудивительно, Дмитрий Дмитриевич, — тут же съязвил старший барич.

Александр нередко и сам тренировался по утрам, предпочитая тот же парк, будто других мест ему было мало. Я обычно не оставалась в долгу, но сейчас так тянуло живот и ломило поясницу, что было не до перепалок.

Я споткнулась на пригорке, через который пробегала уже тысячи раз, не удержала равновесие, кувыркнулась и приземлилась попой на острый белый гравий, зашипев от боли.

— Чего расселась? Встала, два круга сверху. — Рогов был неумолим.

— Помочь, вогулка? — крикнул Александр.

Знаю я его помощь… Если не успею увернуться, то снова придётся чинить прожжённую одежду. Своими ручками. Бытовая магия? Ха. Теперь это только для господ.

А я, похоже, увернуться не успею. Да как же ты надоел, гадёныш… Уже шестнадцать лет балбесу, а детские забавы всё никак не наскучат. Ничего, Таш, терпи, осенью он наконец свалит в московскую академию, и мои мучения закончатся.

В меня полетел град огненных стрел, я неуклюже перекатилась на живот, и лёгкий майский ветерок вдруг отозвался неприятным холодком в районе ягодиц. Этакое противное забытое ощущение из глубокого детства: когда просыпаешься ночью оттого, что под тобой сначала горячо, а потом становится холодно и мокро…

Я с ужасом прислушалась к ощущениям: да, промеж ног действительно текло тёплое и липкое, а в нос ударил характерный тяжёлый запах с металлическим привкусом. Стрелы вонзились в землю, обдав меня каменной крошкой, и тут же растаяли.

— Фу, вогулка, да ты никак обделалась со страха! Какая мерзость…

Ланской подошёл ближе и с брезгливым любопытством рассматривал тёмное пятно, расплывающееся на моих серых тренировочных штанах. Я потрогала промокшую ткань, поднесла руку к глазам…

— Кровь… — испуганно прошептал Стась. — Саша, у неё кровь… Она не того, не обделалась… Она, кажется, поранилась…

Белый