Тарья берёт своё - Анна Ледова

Помимо Александра, сидевшего по правую руку от отца и явно поджидавшего экзотическое блюдо в виде меня, был ещё один мальчик и пятеро взрослых. Последней в столовую забежала жизнерадостная девчушка лет семи и, конечно, врезалась в меня, топтавшуюся на пороге.

— Ой! А ты новая девочка? Это ты будешь у нас теперь жить? Папочка сказал, что ты к нам в гости надолго! Ой, какая ты… такая… такая fabuleuse*! Дивная! А почему у тебя глаза такие маленькие: как щёлочки? И тёмные… Прямо как у моей куклы Лин Мэй! И носик такой же крохотный! Ой, и косы тёмные! Дай потрогать! Ух, тяжёлые! А как тебя зовут? Ты откуда? Ты тоже la petite chinoise**?

— Милорада, — приструнил девчушку Александр, не повышая голоса, но так, что услышали все. — Веди себя прилично.

— Je suis russe, mademoiselle***, — ответила я восхищённой девочке. И, повернувшись к столу, сдержанно приветствовала остальных: — Доброе утро, господа.

Да, именно так.

Ланские видели меня впервые, вот я и решила, что больше нет смысла прикидываться необразованной таёжной дикаркой, которая и двух слов связать не может. Наоборот, пусть моя чистая речь и знание основ этикета хоть немного укоротят злые и ехидные языки. Пусть видят: Барятинские всё ещё великий княжеский род и образование дают соответствующее.

Хотя сейчас я больше поддалась собственным мстительным эмоциям. Сколько раз мне хотелось осадить ту же Лизаньку хлёсткой длинной фразой в ответ на её примитивные и заезженные обзывательства!

В Самарово меня худо-бедно защищало имя. Родственнички не смели идти против воли предков и перечить главе рода. В Тюмени же слова «княжна Барятинская» вызывали не уважение, а ухмылку.

Поэтому с сегодняшнего дня моим единственным щитом — а то и оружием — станет слово.

Французский я учила в прошлой жизни и несколько расхожих фраз ещё помнила. Само всплыло.

Пани Ирэна — от польских корней Ланские не отказывались, хоть и жили в Российской империи уже без малого две сотни лет — удивлённо приподняла бровь. Хотя Тарья не до конца понимала это моё чувство — злорадное удовлетворение, но, кажется, переняла озорной настрой и тоже робко встрепенулась.

Меня усадили дальше всех, сразу подчеркнув мой статус: даже ниже какой-то родственницы-приживалки. Наверное, только из-за титула не отправили есть со слугами.

Случаи, когда брали на воспитание чужих детей и отсылали взамен собственных, были не редки. Обычно так поступали с целью укрепления межродовых связей, это был красивый символ мира и доверия. У меня же был другой случай. Я была заложницей в одностороннем порядке, и у Ланских не было резона воспитывать меня как собственное дитя, переживая, как там родная кровинушка в чужой семье — не обижают ли?

Но всё же я была представителем княжеской семьи, превосходившей Ланских по статусу, и выказывать такое явное неуважение к дальней родне императорской династии они пока не смели. Осторожничали. По крайней мере, первые полгода.

— Так она всё же говорящая, — громко фыркнул Саша, закатив глаза. — А говорили, что все инородцы…

— Сначала завтрак, — непреклонно сказал глава семейства, убедившись, что все в сборе, и отложил газету. — Все разговоры потом. Александр, твоя излишняя эмоциональность неуместна. Учись вести себя достойно… в любом обществе. Ешьте.

Проголодавшаяся за ночь Тарья при виде горячей манной каши с куском жёлтого масла, да ещё политой вареньем, едва не свела на нет все мои усилия. «Астал, — укоризненно шепнула я, задвигая ребёнка назад и вновь перехватывая контроль над телом. — Тихо, не торопись». А то она уже готова была упасть в тарелку лицом, лишь бы добраться до жирного лакомства.

Вот уж было бы не вовремя — под прицелом десяти пар глаз. Я дождалась, когда все приступят к еде, и только тогда сама взяла ложку. Когда старшим подали кофе, а детям компот, графиня невзначай поинтересовалась, наелась ли я.

— Благодарю, всё было очень вкусно, — осторожно ответила я.

Кажется, Сашу аж подмывало съязвить насчёт обычного рациона у Барятинских. Та девочка, что не могла в достаточной степени выразить восторг по-русски и потому перескакивала на французский, не сводила с меня любопытных голубых глазёнок.

— Разумеется, ведь в наших краях пища куда разнообразнее… — ядовито улыбнулась пани, обращаясь не ко мне, а как бы рассуждая вслух. — Особенно когда на это разнообразие есть средства.

Я промолчала. Зато увидела ехидное удовлетворение на лице Саши. Он тоже хотел проехаться по бедности Барятинских, видимо, ни для кого уже не бывшей секретом, но графиня сделала это гораздо тоньше и естественнее.

— Чему тебя учили, дитя? — поинтересовалась дама лет пятидесяти, сидевшая напротив меня.

— Словесности, чтению, письму, арифметике и истории, госпожа. Ещё закону Божьему. И французскому языку.

— Говоришь ты складно, — согласилась она. — При такой внешности, конечно, другого и не остаётся. Скажи, не скучаешь ли ты по дому?

— Вот уж вряд ли, тётушка, — всё-таки встрял Саша. — Сами посудите: по чему там скучать? Мы с отцом были в Самарово дважды: дыра дырой. И та посреди тайги и болот.

— Твоя правда, Саша, — елейно пропела графиня. — Собака и та хозяина сменит, когда у соседа сытней. В бедности не до верности.

Я поняла, чего от меня ждут. Что, получив новую одежду и вкусную еду, я тут же переметнусь на их сторону. Что доставлю им такую радость: разделю их презрение и поучаствую в глумлении над собственным ослабевшим родом. Как всякие богатые выскочки, нувориши Ланские получали извращённое удовольствие, глядя, как постепенно опускается на дно «старая кровь».

Что ж, пару месяцев их бы такое моё поведение забавляло. Они требовали бы от меня подробностей, всё новых доказательств падения рода, смаковали бы своё превосходство. А потом им бы это надоело. Как маленькая вогулка в своё время надоела Ольге. Наигралась.

Натешившись вдоволь, вскоре Ланские стали бы презирать меня ещё сильнее: теперь за то, что отреклась от рода.

Если бы сейчас на этом месте оказалась только семилетняя вогульская княжна Тарья, она бы без сомнений сказала: «Вкусно. Тепло. Тут буду жить». Но нам уже было одиннадцать. И, помимо потребности в еде и крыше над головой, у Тарьи проклюнулся свой характер. Может, конечно, он сформировался под влиянием моего, но маленькая вогулка внутри тоже поморщилась: «Люль. Плохие слова говорят. Нельзя рут продать».

Вот и я род продавать