Тарья берёт своё - Анна Ледова

ко мне добр все эти четыре года, да и сейчас лишь из-за дворовых слухов расщедрился. Прислуга в Самарово шепталась, что через меня вогульский князь Ахтамак с того света непременно Барятинским отомстит, да не просто, а с выдумкой — у вогулов-то натура подлая. Так что меня и презирали, и боялись: а ну как прокляну своим чёрным глазом.

— Раз младшему баричу сразу не глянулась, так впредь перед ним и не мельтеши, — поучала служанка по дороге. — Барич-то Александр в самую силу сейчас входит. Вона, в кажной комнате нынче воду да песок держать велено. Ковров да занавесок уж сколько подпалил… Ох, силён барич будет! Небось и отца вскоре переплюнет… А ты, баричка — Дарья Романовна или как тебя там, Ланских не гневи. Разом вспыхнут, от уж огненна порода… Да шевели ты ногами-то, баричка!..

Тарья часто сравнивала человека с каким-нибудь зверем, вот и сейчас я услышала от неё: «Заяц трусливый». Ну да, служанка Зузанна при пани Ланской подобострастно кланялась да уши прижимала, а тут вот — сама хозяйкой покрикивать начала, задней лапой нетерпеливо отстукивает.

Её наставления я пропустила мимо ушей: не пугай пуганую. Тарья пустым словам тоже значения не придавала, а судила по делам. Сейчас маленькую вогулку больше интересовало, накормит ли нас ворчливая служанка, как ей было велено, или примется своевольничать, место моё указывать.

Накормила. Каша была уже стылая, но с ягодой, да и щепотку соли повариха не пожалела. Ещё выдала кусок варёного мяса — жилковатый, зато с сочным жёлтым жирком. Барятинские по большей части постничали: якобы из глубокой веры, но настоящей причиной было хроническое безденежье.

Тарья набросилась на холодный жир, как на лакомство, и я намеренно отдала ей контроль над телом, пропуская вперёд. О некоторых её пищевых пристрастиях я без содрогания думать не могла.

«Вкусно, — сразу прилетел ко мне довольный посыл. — И нянь тут белый, сладкий». Да, у Барятинских такой хлеб редко пекли. Ешь, милая.

Уплетая еду, Тарья осматривала кухню и оценивала новое пристанище сквозь призму своего понимания мира. Мне нравился её незамутнённый взгляд на вещи, и сейчас я с улыбкой внимала ей.

«Ай-е, камня-то сколько много. Красивый камень, с разводами — аж с Торумова пояса, видать, навезли. Камень крепкий, тёплый, для дома хорошо, свой спокойно живи, а чужой совсем не заходи. А Ба-ря-тин-ские шибко его не любят, больно холоден. Это потому что достать его из нутра земли могут, а согреть не умеют. А у тутошних хозяев порода огненная, эти вот даже в мёртвый камень нутряное тепло засунули, Тарье не холодно от стен».

Снова удивила. О Торумовом поясе я от неё уже слышала, когда та рассказывала вогульские сказки, — так маньси махум называли Уральский хребет. Но откуда она знает, что серый с прожилками мрамор именно из тех мест? И как же хорошо она поняла, что Ланские огневики, а Барятинские земники. И в Самарово камень действительно не любили, предпочитали строить из дерева.

— Экая чуда, а, — всё дивилась Зузанна. — Вшивая ещё небось. Керосину теперь на тебя трать. Ну, тута в уголке пока поспишь, чай не смёрзнешь, а добрых паненок среди ночи неча тревожить. Завтрева отмоешься да старшая пани и поглядит, что ты за приблуда такая, да куда тебя. Панье боже, вот уж что деется, а… Вродь князья, ан ты ж погляди — с нелюдью узкоглазой путаются, да ещё отродью энтому имя своё дают. А добрым людям корми их потом, да в ножки кланяйся, раз тож Барятинская…

Служанка ещё долго ворчала, но в тепле и сытости я быстро сомлела на лавке у печи, а проснулась уже на узкой койке в небольшом закутке.

Глава 8

Разбудили меня ни свет ни заря и сразу отправили мыться. Вопреки опасениям Зузанны (та была личной камеристкой графини) никаких паразитов у меня, конечно, не водилось. Сейчас. А как только я приехала из вогульского пауля к Барятинским — да, было дело.

За ночь для меня даже успели подготовить юбку, блузу и жакет по размеру — одежду скромную, но очень приличную и не ношеную.

— Ежели разлёживаться привыкла, так отвыкай, — продолжила вчерашние поучения Зузанна. — Пане графья труд уважают: сами не ленятся и другим не дают. Завтрак в семь, а кто опоздал, тот и сиди до обеда голодный.

Она придирчиво осмотрела меня в новой одежде, вынула из кармана форменного платья щётку, велела причесаться. Тарья по своему вогульскому обычаю носила две косы и очень расстраивалась, что концы снизу нечем соединить — например, цепочкой с бусинами и монетками. Это, по её мнению, было очень красиво, ведь так ходили взрослые эквы.

Мне немного царапал горло накрахмаленный воротничок, я уже успела отвыкнуть от хорошего плотного хлопка, ходя до этого в растянутых шерстяных платьях в пол. Эта коричневая юбка в складку была немногим ниже колена, а ноги теперь плотно обхватывали трикотажные чулки явно машинного производства. Тарья притихла, прислушиваясь к новым ощущениям: хорошо сидящей на фигуре одежде, да ещё такой непривычной. Я же… я наконец-то вновь почувствовала себя человеком.

Мои скромные пожитки Зузанна пока припрятала в кладовой и отвела в столовую, где должна была решиться моя дальнейшая судьба.

Разница в благосостоянии семейств была заметна сразу. Ещё вчера я обратила внимание, что стены и пол в просторной кухне выложены керамической плиткой, потолок тщательно выбелен, а яркое освещение аж слепило глаза.

Там было много техники: и массивные сверкающие плиты, и духовые шкафы, и холодильные установки. Работали ли они тоже на электричестве или благодаря магии — не знаю, но сам факт говорил о Ланских многое. И всё содержалось в стерильной чистоте — это на кухне-то, где работа останавливалась лишь на пару часов ночью!

Богатство Ланских шло рука об руку с прогрессом. В огромной столовой в глаза сразу бросился вычурный художественный паркет из благородных пород дерева, сверкающий хрусталь и начищенное серебро. Портреты предков на стенах перемежались свежими фотографиями, и некоторые из них даже были цветными. Вышколенная прислуга выстроилась в ряд и внимательно ловила каждое движение хозяев. Рассеянное мановение холёной ручки — убрать, госпожа закончила. Едва скривившийся уголок губ — заменить блюдо, это баричу не по нраву пришлось.

Почти всё семейство было уже в сборе. Граф Бронислав Ланской — сухой, подтянутый, с коротким светлым ёжиком на голове — при моём появлении даже не оторвался от газеты. Его супруга Ирэна, прищурившись, внимательно