Тарья берёт своё - Анна Ледова

Граф Ланской-старший был холоден, но предельно вежлив. Изъяснялся даже с некоторым подобострастием, хотя в его голубых глазах читалось нескрываемое превосходство. Ланской предлагал взять на себя управление южными территориями Югры, «дабы немного облегчить тяжёлое бремя Барятинских».

Михаил Всеволодович ожидаемо с негодованием отказался.

Через три дня, когда волна тварей хлынула на юг, Ланской пришёл ещё раз. И снова получил отказ.

Через неделю, когда твари атаковали Тобольск и знатно попировали в нём, согласия князя Барятинского уже не потребовалось. Тюменский отряд зачистки, предъявив остаткам угорского командования высочайший указ, сработал быстро и технично.

Ни суда, ни разбирательства в Сенате, насколько я знаю, не было. Император, подозрительно быстро получив донесения Ланского, где тот наверняка приумножил потери и сильно занизил оценку действий Барятинских, издал указ, согласно которому князь Михаил признавался виновником Тобольской катастрофы, а Ланским был дан карт-бланш на исправление ситуации.

Барятинские лишились едва ли не половины земель — вся южная часть их владений отныне была под временным управлением Тюменской губернии. Тобольская губерния, разваливаясь до этого не один десяток лет, по сути, фактически перестала существовать — и это снова отвечало устремлениям Ланских. Как самостоятельная административная единица она и так доживала последние дни. На скорую руку реорганизовывать обширные территории Западной Сибири император не стал, всё же дело не быстрое, но расстановка сил уже была ясна.

И Барятинским в этом новом мире места не было.

Помимо громадных репараций за ущерб, нанесённый Тобольской губернии по недосмотру и слабосилию, Барятинские лишились многих привилегий, а главным бенефициаром их потерь, разумеется, стали Ланские.

И одним из их требований стало предоставление Ланским ребёнка в качестве заложника рода. До выплаты им всей суммы оказанной помощи. То есть, если смотреть правде в глаза, до скончания времён.

Ненужных отпрысков у Барятинских было не сказать чтобы много.

Я, конечно, ждала, что по достижении совершеннолетия меня просто выгонят. Но сами они ждать не стали.

Так что заложницей, разумеется, отправили меня.

Глава 7

Тюмень, поместье Ланских, 1931 год

— Эй, баричка! Сомлела, что ль? Ну, так продирай глазки, приехала… Где ты там, в темени-то и не видать… Панье боже!.. Что за?.. Это кого ж прислали⁈ И давно ль у Барятинских бесенята заместо деточек нарождаются? Повыродились, видать, совсем князюшки… А зыркает-то, матка божа! Как есть псякрев!..

Меня вытряхнули из кабины кособокого фырчащего грузовичка. В саму Тюмень Барятинские отправили меня порталом — неприятное ощущение: как будто вязнешь в киселе, звуков нет, дышать нечем. До поместья Ланских пришлось ещё полтора часа трястись по размытой и подмороженной грунтовке с черепашьей скоростью. По пути я сомлела, пригревшись в тулупе Иванчи́, моего сопровождающего. О зимней одежде для меня, учитывая, что прежде я из особняка не выходила, Барятинские даже не задумались.

Хотя бы выделили старый потрёпанный чемоданчик, куда я бросила нехитрые пожитки: три смены белья да пару тёплых платьев. Предполагалось, что постельным бельём и средствами личной гигиены — зубным порошком, щёткой, расчёской и прочим — меня обеспечат уже новые «благодетели».

Служанка, ругаясь на смеси польских и русских слов, тряхнула меня, сгоняя остатки сна, и развернула к подошедшей белокурой даме в мехах, демонстрируя товар лицом.

— Вот, пани Ирэна, гляньте-ка!

Белые волосы у Ланских, видимо, наследственное. Как и высокомерие, и презрительно кривящиеся тонкие губы. Будто ей вместо бланманже омуля с душком подали. Ну так нос зажми и ешь, другого не подвезли. А ведь на Байкале деликатес, жаль, что в Оби такой рыбы не водится, всегда хотела попробовать.

— Это ж с кем Роман Всеволодович согрешить-то изволили? — брезгливо процедила графиня Ланская.

Без тулупа я моментально продрогла, на дворе стояла поздняя морозная осень, разве что в этих местах снег ещё не выпал. А тулуп Иванча мне не оставит, что́ ему до меня.

— А с инородкой, маменька, — ехидно произнёс ещё один подошедший. — Как видите, ни один приличный русский род родниться с Барятинскими уже не хочет, брезгует, а размножаться-то всем хочется.

У мальчика ломался голос, срываясь с тонких, детских тональностей на хрипловатый баритон. Хоть он и повзрослел за четыре года, но это надменное выражение лица я узнала сразу — Александр Ланской. Сейчас ему было лет четырнадцать, судя по пробивающемуся белёсому пушку над губой.

«Носом ффыр делает, — вдруг несмело хихикнула Тарья. — Как ня́луку-первогодка перед вор най рога задирает».

Я мысленно согласилась с ней — сравнение с оленями было очень точным: Ланской-младший гарцевал перед взрослыми, копируя их циничное поведение, и этим показывал: я уже не маленький, я вам ровня.

— А будто вы, Ланские, сплошь русская порода, — сплюнул Иванча. — Чего заказывали, пшеки, того добра и привёз. Княжна Барятинская. Дарья Романовна. Уж какова есть.

— Тарья, — тихо сказала я.

Но никто не услышал.

— Лучше бы мальчишку прислали, с девки-то какой прок, — вновь скривился Александр. — Спортит ещё кто-нибудь из дворовых даже такую уродку сослепу, а нам её потом выдавай за своих же да с приданым. Да Барятинские ещё мзду затребуют, что недоглядели… Наследников, оно понятно, нам бы и не выдали — то законом о защите родов прямо запрещено. Вот и подсунули чёрт-те что… Императорским указом было велено: заложником дитя из ближнего круга прислать — прямого не наследного отпрыска либо из племянников кого. Да только кто бы знал, что у Михаила Всеволодовича этакая приблуда раскосая в роду затесалась… Да уж, сослужил ему добрую службу братец, с таёжной дикаркой спутавшись. А ловко Барятинские выкрутились, ничего не скажешь. Сами-то, поди, не нарадуются, что от такой чуды избавились…

— Как же ты верно понимаешь ситуацию, Саша, — кивнула мальчику дама и одарила его ласковой улыбкой. — Зузанна! Накорми её. Да пристрой куда-нибудь на ночь, а утром придумаем, как с ней быть. Пойдём, Саша, холодно на дворе…

Костлявая рука служанки уже потянула меня к пристройке большого дома, а вторая позади, наоборот, удержала за ворот, а следом мне на плечи опустился тяжёлый овечий тулуп.

— Ну, прощевай, вогульская княжна, — буркнул Иванча. — Авось тут тебе местечко и сыщется. Зла я тебе не делал, так что на меня, Федота Иваныча, божкам вашенским не клепи. Пущай и не верю я в них, да живу-то долгонько — знаю, что тайга не спрашивает: веришь аль нет…

Я кивнула, и на Иванчу больше не смотрела — чего о прошлых людях жалеть? Не был он