Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Васильевич Галин

«все попытки восстановления потерпели крах, одна за другой. Одной из величайших ошибок Антанты во многих случаях, – приходил к выводу Нитти, – было отношение к России не как к поверженному другу, а как к побежденному врагу»410.

Победа большевиков и стремительный рост их популярности привели к тому, что работу Версальской конференции, по словам американского представителя в Европе Г. Гувера, подстегивал «призрак большевистской России, почти ежедневно бродивший по залам мирной конференции». «Мы должны без всякой задержки пойти на заключение мира, – призывал госсекретарь США Р. Лансинг, – Если мы будем продолжать колебаться и медлить, пламя большевизма перекинется на Центральную Европу и создаст серьезную угрозу разрушения нашего социального порядка»411.

«Величайшая опасность в данный момент заключается, по моему мнению, в том, – указывал Ллойд Джордж, – что Германия может связать свою судьбу с большевиками и поставить все свои материальные и интеллектуальные ресурсы, весь свой огромный организаторский талант на службу революционным фанатикам, чей мечтой является завоевание мира для большевизма силой оружия»412. «Самая большая опасность, которую я вижу в создавшемся положении, это та, что Германия может не устоять против большевизма…, – вторил Черчилль, – Если мы хотим поступить разумно, то мы должны предложить Германии такой мир, который, будучи основан на справедливости, будет в то же время для каждого сознательного человека предпочтительней большевистской альтернативы… Мы не можем в одно и то же время и калечить Германию, и ждать, что она будет нам платить»413.

«Призрак коммунизма» можно было встретить во всех странах Европы. Во Франции в июне 1919 г. тысячи человек вышли на улицы с красными флагами, военное командование было вынуждено привести войска в боевую готовность. В Германии красные флаги завоевывали один город за другим. В Англии не прекращались демонстрации в поддержку Советской России, все популярнее становились призывы «сделать так же как в России». Август 1919 г., по словам историка С. Вебба, казался наблюдателям началом в Англии настоящей советской революции, тысячи солдат при поддержке танков безуспешно пытались подавить беспорядки на улицах414. В Венгрии у власти уже стояли коммунисты.

Силу этому движению придавали идеи Нового мира, которые несла с собой Русская революция. Несмотря на то, что они были еще слишком аморфны, искалечены войной, революцией и интервенцией, тем не менее, они утверждали социальные принципы того общественного устройства, которые были востребованы во всем мире[15]. «Большевики, – отмечал этот факт Н. Устрялов, – стали государственной и международной силой благодаря, несомненно, заразительности их идеологии…»415. Страны Антанты оказались бессильны подавить большевистскую революцию силой потому, что их солдаты отказывались воевать с Советской Россией, а когда их заставляли, они быстро революционизировались и поднимали красные флаги[16].

«Необходимо создать… базу на восточной стороне, состоящую из цепи независимых государств, – приходил к выводу маршал Ф. Фош, – финнов, эстонцев, поляков, чехов греков. Создание такой базы позволит союзникам навязать свои требования большевикам»416. Французскую стратегию Устрялов назвал «колючей проволокой» г. Клемансо417. Черчилль, в письме Ллойд Джорджу 9.04.1919, предложил свой вариант: «Следует накормить Германию и заставить ее бороться против большевизма»418. «Мир с германским народом, – повторял Черчилль в 1920 г., – и война с большевистской тиранией»419.

Весь Версальский договор, приходил в 1920 году к выводу видный американский экономист Т. Веблен, был лишь «дипломатическим блефом, рассчитанным на то, что бы выиграть время, отвлечь внимание… на тот период, который потребуется для восстановления Германии и создания в ней реакционного режима, то есть для воздвижения бастиона против большевизма»420. «Центральным и основополагающим содержанием Договора, – по мнению Веблена, – является незаписанная в нем статья, согласно которой правительства западных держав объединяются ради одной цели – подавления и удушения Советской России… Можно сказать, что это та главная канва, на которой был затем написан текст договора»421.

Германия была выбрана не случайно: не только распространение большевизма вызывало беспокойство Черчилля, через пять или шесть лет, пояснял он, «Германия будет, по меньшей мере, вдвое больше и мощнее Франции в наземных силах… Будущее таит эту угрозу… Русская ситуация должна рассматриваться как часть общей борьбы с Германией…»422. Черчилль, «ненавистник большевизма, все еще преисполненный мыслью о войне, лелеял те же идеи, – отмечал в 1919 г. немецкий писатель Новак, – какие лелеял и маршал Фош по поводу многообещающей кампании на Востоке…»423. По отношению к Черчиллю, приходил к выводу биограф лорда Керзона, «были бы вполне уместны слова «поджигатель» и «проповедник войны»»424.

Братство и мир Версаля

Договор не включает никаких положений, которые бы обеспечивали экономическое восстановление Европы, ничего, что бы сделало побежденные центральные державы хорошими соседями, что обеспечило бы стабильность новых государств и восстановление России; он не способствует созданию экономического сотрудничества самих союзников…

Дж. М. Кейнс 425

Версальский договор приподнял маску с тех, кто провозглашал Первую мировую войну «решающей борьбой между силами самодержавия и свободы, между темными силами зла и насилия, и светлыми силами добра и справедливости»426. Из под маски борцов за свободу и демократию выглянуло реальное лицо вершителей мира.

«Я считаю, что грядущие поколения обратят больше внимания не на ошибки конференции…, – замечал в этой связи британский дипломат Г. Николсон, – а на ее ужасающее лицемерие»427. Действительно, подтверждал Кейнс, как только собралась конференция «началось плетение той хитрой сети софистики и иезуитских толкований, которая, в конце концов, покрыла лицемерием и обманом букву, и сущность всего договора»428.

Версальский «договор, с моральной точки зрения, – приходил к выводу итальянский экс-премьер Нитти, – неизмеримо хуже любых заключенных в прежние времена, поскольку они возвращают Европу к той фазе цивилизации, которая, как считалось, закончилась столетия назад»429; этот договор может «рассматриваться только как приговор к гибели и упадку, добровольно вынесенный целому народу»430. «Все это напоминало, – подтверждал Хауз, – обычаи прежних времен, когда победитель волочил побежденного привязанным к своей колеснице. По-моему, это не в духе новой эры, которую мы поклялись создать»431.

«Мир бесчеловечен и невыполним, – приходил к выводу Кейнс, – и не может принести с собой ничего, кроме несчастья»432. «Версальский договор едва ли может претендовать на определение «мирный», – подтверждал историк О. Ференбах, – Его результаты явились полной противоположностью в сравнении с его целями»433. «В этом трактате-договоре, – подтверждал историк И. Фест, – слишком уж явно игнорировалась мысль, что высшая цель любого мирного договора есть мир»434. Версальский «мир, – восклицал американский военный советник Блисс, – кажется мне еще худшим, чем война»435.

17 мая 1919 г., за 40 дней до подписания в Зеркальном зале Версальского дворца «мирного» договора, на стол Вильсона