Океаны зерна. Как пшеница изменила мир - Скотт Рейнольдс Нельсон

Детский труд, высокая арендная плата в городах и теснота понижали средний рост рабочих, увеличивали младенческую смертность и порождали ставшие характерными для рабочего класса страшные недуги, включая рахит, цингу, холеру, туберкулез и брюшной тиф. Однако когда из-за океана стала поступать дешевая пшеница, средний рост рабочих увеличился, детская смертность сократилась, число страдающих от указанных болезней уменьшилось, а потребление чая и сахара возросло: все это свидетельствует о том, что благодаря удешевлению хлеба у рабочих стали оставаться свободные средства, которые они могли потратить на более качественную пищу[174]. Хотя иностранное зерно могло прокормить население европейского города и привлечь туда 1 млн новых жителей, для того чтобы все они смогли жить на столь ограниченном пространстве, требовались многоквартирные дома, водопроводы, метро и канализация.

Обеспечив себя дешевым хлебом, европейские империи решили и дальше следовать заветам голландской финансовой революции, которая помогла сначала Британии, а затем России и Соединенным Штатам. Империи будут брать займы, чтобы заложить фундамент настоящих метрополий — современных моделей имперских городов Древнего мира. Луи Наполеон — племянник Наполеона Бонапарта — был избран президентом Второй французской республики в 1848 г. Затем, воспользовавшись революционными потрясениями, он захватил власть в результате переворота 1851 г. Ввиду отсутствия предшествующего монарха и того факта, что никто не захотел присутствовать на церемонии, он сам короновал себя Наполеоном III, императором Франции. Самопровозглашенный социалист во фраке совершенно сбил с толку своих многочисленных критиков, выворачивая наизнанку их требования, а порой и удовлетворяя их искаженную версию. После роспуска Национального собрания Наполеон III создал ассамблею министров, которая, как он пояснил прессе, являлась политически разнородной и потому была выше политики: «Императрица — легитимистка, принц Наполеон — республиканец, Морни — орлеанист, сам я социалист. Единственный империалист среди нас — Персиньи, но у него, признаться, не все дома»[175].

В годы, когда Y. pestis распространялась по Европе, термины «социалист» и «империалист» трактовались несколько иначе, чем несколько десятилетий спустя. До 1870 г. империалистами называли тех, кто поддерживал монарха, устроившего переворот против республики, а не вооруженную экспансию через океаны. Противоположностью империалиста был республиканец. В 1840-х гг. социалист поддерживал социальные институты, но не обязательно равенство или демократию. В рамках терминологии того времени Луи Наполеон вполне мог назвать себя социалистом, а свой захват власти — империалистическим актом[176]. Став императором, он мог посвятить свои дни тому, чтобы задним числом узаконить свой переворот. Он приступил к написанию четырехтомной биографии Юлия Цезаря — человека, который был очень похож на него самого. Хотя мало кому вообще пришло бы в голову обновлять классическую автобиографию Юлия Цезаря, творение Луи Наполеона оказалось настолько неудачным, что он так и не завершил третий и четвертый тома. Затем Наполеон III нанял археологов и кораблестроителей, чтобы те раскопали римские руины и построили ему копии катапульты и военной галеры[177].

Однако тщеславный и самовлюбленный император высоко оценил социалистический принцип, позволявший банкам извлекать выгоду из коллективной собственности сотен мелких кредиторов. Общественные сбережения многих собственников, собранные банком и инвестированные в дело, могли обеспечить капитал, необходимый для того, чтобы сделать Париж не менее величественным, чем Рим. Министры Наполеона III — все без исключения бонапартисты — были одержимы повышением эффективности и инженерией; подобно своему монарху, они провозглашали себя экспертами во всем. Имперский социализм опирался на публичную рекламу, фальшивые демократические лозунги и продажу облигаций, выпущенных для финансирования государственных проектов. Причем огромного количества облигаций. Для продажи облигаций населению требовались демократические банки — Crédit Mobilier, Crédit Lyonnais, Crédit Foncier. В Германии их называли Gründerbanken, или учредительными банками[178].

Литературные предшественники Луи Наполеона, представители утопического социализма Шарль Фурье и Анри де Сен-Симон, сыграли важную роль в создании учредительных банков в Европе после вторжения туда фитофтороза. Фурье, как и другие экономисты до него, утверждал, что консолидация людей и средств повышает производительность. Для достижения этой цели он предложил создать демократические банки, объединявшие людей в кооперативы, которые он называл фалангами. Каждая фаланга должна была состоять приблизительно из 1600 человек, которых надлежало расселить в четырехэтажные многоквартирные дома в строгом соответствии с 405 различными темпераментами, определенными для каждого пола. В этом обществе каждый мужчина и каждая женщина должны были исполнять предписанные им обязанности. Приготовлением пищи и воспитанием детей надлежало заниматься сообща, а в обязанности детей входил сбор мусора, потому что им нравится пачкаться. Таким образом, по мнению автора, удалось бы ликвидировать нищету. Сегодня мы воспринимаем как должное огромные многоквартирные дома, общественные парки и кафетерии. В 1850-х гг. подобное редко встречалось за пределами обтянутых кожей фолиантов, хранящих идеи утопического социализма[179]. Они станут долгосрочным результатом изобилия дешевой российской, а затем и американской пшеницы.

Анри де Сен-Симон придумал формулу для финансирования плана Фурье. Эксперты-футурологи разрабатывали планы, а дальновидные банкиры спонсировали их, используя капитал тысяч мелких инвесторов. Архаичному Банку Франции, который предоставлял лишь краткосрочные кредиты, пришлось отойти на второй план. Тогда как новые банки Crédit Mobilier, Crédit Foncier и Crédit Lyonnais процветали при поддержке французской короны. Предприимчивые банкиры-социалисты привлекали клиентов красочной рекламой, расклеенной в метро и трамваях[180], на стенах домов и в тавернах. Известные промышленники, инженеры и прихлебатели короля выражали поддержку этим новым учреждениям. Так зародилось коммерческое и инвестиционное банковское обслуживание[181].

В некотором смысле это работало. На протяжении тысячелетий, когда фермерские семьи кормили себя, духовенство и местное дворянство, обработанная земля была самым ценным вложением для будущих поколений, какие бы налоги ни взимались с городов, графств, штатов и империй. Но после 1848 г., когда благодаря свободной торговле из России хлынули океаны дешевого зерна, хлеб в городах подешевел и стал светлее, а цены на сельскохозяйственные земли начали снижаться. У семей из рабочего класса не было земли, а значит, и возможности вкладывать туда средства, чтобы обеспечить себе достойную старость и лучшее будущее детям.

И вот через поколение после Фурье общественные сбережения превратили Францию из страны мелких землевладельцев в страну держателей облигаций. Это было особенно актуально для Парижа. В последующие десятилетия хранение семейных активов на банковских счетах, в акциях и облигациях могло привести и привело к росту неравенства. Однако коллективные инвестиции французских граждан позволили финансировать строительство железных дорог, метро, жилых домов, театров и проведение международных выставок. Эти квазиобщественные институты процветали, а французские банкиры старались не упустить крупные промышленные проекты, которые могли бы принести им более 5 % прибыли. В то время как британские инвесторы, как правило, вкладывали средства в собственные империи, французская модель инвестирования за пределами империи вскоре была взята на вооружение Германией (банком Darmstädter Bank) и