Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Эй, Фома! — окликнул его сосед, торговец тканями Артём. — Доброе утро! Ты слышал, что в Железнограде всполошились? Говорят, Раскол закрылся совсем!

Фома расхохотался, взмахнув рукой так, что аж чешуя с ладоней полетела.

— Закрылся, не закрылся, а рыбу всё равно кушать будут! Стихийные твари никуда не делись — это не наше мужицкое дело. У нас морская вода не кончится, рыба плодится, а люди жрать хотят. Всё остальное — не важно.

Он говорил привычно бодро, но под ложечкой неприятно тянуло. Слова про магию и зверей отчего-то заставляли ёжиться.

— Да ты что! — подключился булочник, вытирая руки о фартук. От него всегда пахло тёплым хлебом, и этот запах обычно вызывал у Фомы урчание в животе. Но сейчас — пустота. Никакой реакции. — Реагенты в цене выросли в три раза! Уже ходят слухи, что новых питомцев не будет и везде всё разом подорожало. Сейчас к нам отовсюду люди хлынут, а заодно и нам монет подвезут!

— Правильно говоришь, — согласился Фома, хотя улыбка его была чуть натянутой. — Только вот рыба-то моя не магическая.

В глубине души его грызло странное беспокойство, которое с каждым днём всё росло.

Уже неделю, как что-то было не так. Еда стала безвкусной, словно кто-то высосал из неё душу. Даже жареная стерлядь, которую жена готовила с луком и травами, казалась пресной. А ведь он всегда её любил. Что ещё хуже — он стал грызть что попало. Вчера поймал себя на том, что жевал край рубахи, оставляя на ткани мокрые пятна от слюны. Стыдно было, как мальчишке, который сосёт палец.

Но хуже всего была эта пустота внутри. Как будто кто-то взял и вычерпал из него что-то важное. Жена спрашивала, что с ним стряслось, а он и сам не знал, что ответить. Как объяснить, что внутри поселилась дыра, которую ничем не заткнуть?

— А всё же, — задумчиво протянул Артём, разглаживая складки на ткани, — странные времена пошли. Моя жена говорит, что её сестра из северной деревни писала — там стихийные твари прямо к домам подходят. Но мимо проезжал какой-то Зверолов с Юга и спас. Переезжать хочет теперь, да куда?

— Времена всегда странные, — отмахнулся Фома. — Ещё мой дед рассказывал, как драконы летали. Теперь говорят, что драконы закрыли Раскол. И что, всему верить? Не было никаких драконов. А может были, да только кто правду тебе скажет? Сам Аларих? Что об этом думать, дружище. Вон, королей убили, новых выбрали, границы перестраивают, больше обозов по трактам ходят. Вот о чём думать надо — о своём, родном и приземлённом! Я вот дом построил, детей вырастил, жену до сих пор люблю. Главное — дело делать своё, а не в облаках витать да на «драконов смотреть».

Он сам не знал, почему говорит с такой бодростью. Словно пытался заглушить голосом то чувство пустоты.

В памяти почему-то всплыла детская история — как он семилетним провалился под лёд на речке и тонул в ледяной воде. Как не дышал несколько минут, пока отец не вытащил его синего и неподвижного. Все говорили — чудо, что выжил. А ещё говорили — смерть пометила.

Бр-р-р. Торговец передёрнулся.

Взгляд Фомы невольно скользнул на соседний прилавок, который занимал Семён. Место пустовало второй день подряд.

Артём заметил его взгляд и покачал головой:

— Семён второй день не показывается. Жена его говорила, что сильно разболелся. Лежит пластом, есть не может, всё из рук валится.

— Поправится, — буркнул Фома, но что-то неприятно кольнуло в груди. — Зима скоро, хворь, наверное, всякая ходит.

Он поспешно отвернулся от пустого места Семёна. Почему-то вид его пустой лавки вызывал странную тревогу.

В этот момент начали подтягиваться покупатели, и рынок ожил.

Фома загалдел, расхваливая товар. Продал две плотвы молодухе с младенцем на руках — та долго выбирала и тыкала пальцем в рыбьи глаза, проверяя свежесть. Торговался со старушкой из-за окуней, и та так яростно сбивала цену, что слюна у неё брызгала. Всё, как всегда, только радости не было. Даже звон медяков в кармане не веселил, хотя денег сегодня было больше обычного.

Ближе к полудню, когда солнце высоко поднялось и жара заставила торговцев прикрываться от лучей, к его прилавку вышел старый рыбак Прохор. Фома его знал лет двадцать — честный мужик, мастер своего дела, который мог по цвету воды и направлению ветра сказать, где рыба клюёт лучше всего.

— Что скажешь, Фома? — Прохор склонился над рыбой, придирчиво осматривая товар натренированным глазом. Его пальцы ощупали жабры стерляди и проверили упругость мяса. — Стерлядка свежая?

— Да ты что, Прохор! — Фома шагнул ближе — его сердце вдруг забилось чаще, словно почуяло что-то важное. — Вчера с сетей, ещё блестит! Глянь, какие глаза ясные, как у невесты, а?

Он протянул руку, дружески хлопнул рыбака по плечу, и рука почему-то задержалась дольше обычного. Под ладонью чувствовалась тёплая плоть, пульс крови в жилах и жизнь.

И вдруг — что-то щёлкнуло внутри. Было в этом прикосновении что-то… приятное и живительное. Как будто через ладонь текла какая-то тёплая сила, наполняя его изнутри тем, чего так отчаянно не хватало.

Пустота в груди отступила. Голод утих, мир снова обрёл краски. Фома даже вздохнул с облегчением, впервые за неделю почувствовав себя живым.

А Прохор вдруг дёрнулся, будто его что-то кольнуло. Сильное тело, привычное к морским штормам и тяжёлой работе, вдруг обмякло. Лицо посерело, глаза затуманились, в них появилось что-то испуганное.

— Что такое? — Фома убрал руку, встревоженный внезапной переменой. — Ты как, дядя Прохор?

Старик сухо закашлялся и приложил руку к груди, дышать стал тяжело. Плечи сгорбились.

— Не знаю… — слабо прохрипел он. — Вдруг как схватило тут… Под сердцем…

— Может, домой тебе? — Фома нахмурился, глядя на побледневшее лицо рыбака. — Или к лекарю?

— Да нет… — Прохор с усилием выпрямился, но дышал всё так же тяжело, хватая ртом воздух. — Пройдёт. Возраст, видать. Стерлядку-то всё равно возьму. Внукам обещал…

Он отсчитал медяки дрожащими пальцами, взял рыбу и поплёлся прочь, кашляя и пошатываясь, как пьяный.

Фома стоял как вкопанный, тупо пялясь в сгорбленную спину Прохора. Позвоночник словно стянуло ледяным обручем, а под рубахой, прямо между лопаток, скользнула капля пота. В висках стучало: «Окликни! Зови лекаря! Дед же сейчас прямо в грязь рухнет!». Но язык намертво прилип к пересохшему нёбу, а тело отказывалось подчиняться голосу рассудка.

Потому что тело… пело. Тот выматывающий внутренний голод сейчас отступил. На