Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

А ещё вчера, когда он коснулся плеча Прохора на рынке… старик вдруг ослаб.

Фома вернулся домой и закрыл за собой дверь. Засов лязгнул, отсекая его от сквозняка.

Агнесса стояла посреди тускло освещенной комнаты, вцепившись побелевшими пальцами в край обеденного стола. Костяшки её пальцев заострились, в воздухе висел застоявшийся запах травяных отваров и неуловимой горечи — запах долгой болезни.

Дыхание жены едва вырывалось из впалой груди, каждый вдох давался ей с видимым трудом.

— Фома… — прошептала она. Голос был сухим, надтреснутым. По её впалой щеке медленно покатилась одинокая слеза. — Семён умер, да? Болезнь? Что со мной, милый? Я словно… таю… Ничего не болит, но сил нет. Совсем нет сил.

Грудь Фомы стянуло от жалости.

Это же его Агнесса. Его жена, с которой они не один пуд соли съели. Он шагнул к ней, искренне желая обнять и защитить от этой невидимой, высасывающей силы напасти. Шаг дался тяжело — собственные суставы вдруг ни с того ни с сего заныли тупой болью, а кожа на руках слегка потемнела и огрубела.

— Сейчас, родная, сейчас ляжешь. Отдохнёшь, — пробормотал он глухо, протягивая к ней свои неповоротливые пальцы.

Он осторожно обнял её за плечи, прижимая к своей груди. И в этот момент что-то изменилось. Как только его грубые ладони легли на её истончившуюся ткань платья, сквозь больные суставы Фомы потекло тепло. Оно было похоже на спасительный глоток ледяной воды в жаркий день.

Глухое нытьё в мышцах начало утихать.

Фоме на мгновение показалось, что это просто чудотворная сила их близости, простое человеческое утешение.

Он закрыл глаза с тяжелым вздохом облегчения, неосознанно прижимая жену к себе ещё крепче. Ему становилось удивительно легко.

Он не обратил внимания на то, что в его объятиях Агнесса обмякла ещё сильнее. Фома лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену, а его собственная слабость отступает просто от того, что он наконец-то оказался в родном доме, рядом с любимой.

В самой глубине сознания, там, где прячутся самые страшные мысли, ледяным голоском прошептал ужас:

Тебе хорошо, потому что она умирает.

Фома резко распахнул глаза, отгоняя чудовищную мысль. Бред. Это просто бред. Он лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену.

Глава 8

Утром я пришёл к Афине.

Тигрица лежала в тени Древа и кормила тигрят. Оба присосались к животу — два маленьких комка, которые вчера чуть не убили собственную мать. Афина подняла голову и посмотрела на меня усталым взглядом. Хвост неподвижно лежал на траве.

Я сел рядом и протянул руку. Тигрица обнюхала ладонь и фыркнула.

Огненный тигрёнок оторвался от соска и повернул мордочку ко мне. Крошечные глаза горели красным пламенем. Малыш чихнул — и из ноздрей вылетела искра. Совсем мелкая, но от неё задымилась травинка у лапы Афины. Тигрица лениво прижала травинку и затушила. Буднично — будто уже привыкла.

Малышу один день от роду, а он уже поджигает траву. Я усмехнулся.

Ветряной лежал очень тихо, закрыв глаза. Но шерсть на боку подрагивала — будто сквозняк проходил по телу изнутри. Я осторожно коснулся его спины — тигрёнок приподнялся от земли и тут же опустился обратно. Афина покосилась на меня и тихо заворчала — мол, не буди.

— Ладно-ладно. Я с новостью. Мне нужно уйти на четыре дня, — сказал я тигрице и погладил по голове. — Забираю Карца и Живого, а за тобой Лана присмотрит. Ирма будет проверять малышей каждый день. Ты же пустишь?

Тигрица посмотрела на меня и недовольно заворчала. Она понимала, что я ухожу. Через связь от неё шло простое мнение — бросаешь меня с маленькими тигрятами.

— Всего четыре дня. Скоро вернусь же, ты чего?

Она отвернулась к тигрятам. Прижала обоих лапой и закрыла глаза. Что ж, наверное, это по-тигриному — раз не послушал, значит разговаривать не о чем.

Я встал и пошёл к шалашу.

Много брать не стал — дорога на два дня в одну сторону. А если что — лес прокормит. Так что взял нож, сухое мясо на три дня, флягу, огниво и моток верёвки. Красавчик уже сидел на плече — горностай нетерпеливо переминался на лапках и жаждал отправиться в поход. Карц и Живой покоились в ядре — незачем тратить их силы просто так.

Лана ждала у южного прохода. Стояла молча. Утреннее солнце освещало ей лицо, и я заметил тёмные круги под глазами.

— Ты вроде спала, когда я уходил, — сказал я.

— Проснулась, едва ты вышел, — она мягко улыбнулась. — Я немного переживаю.

Пантера шагнула ближе и поправила ремень фляги у меня на боку. Простое, будничное движение, но её пальцы на мгновение задержались на моей куртке.

— Переживаешь за Зверомора? Серьёзно? — я улыбнулся в ответ.

— Будь осторожен, — Лана подошла ближе и коротко прижалась щекой к моему плечу. Затем поцеловала и быстро отстранилась.

— Не лезь на рожон. Рубежное — это разведка. Понял?

— Я всегда осторожен.

— Нет, — она серьёзно посмотрела на меня. — Ты всегда лезешь в пасть зверю, чтобы посмотреть, какие у него зубы. А это не тот случай.

Я усмехнулся, потому что она была права.

— Возвращайся.

Я кивнул и пошёл через проход мимо стены Мираны, а затем обернулся — Лана стояла в проёме и смотрела вслед.

А потом лес за моей спиной сомкнулся.

Первые полчаса шёл через знакомый ареал.

Уже на границе выпустил Живого и Карца. Волк выскочил из ядра и сразу ткнулся носом в землю. Карц встряхнулся и посмотрел на меня.

— На восток идём. Дня два пути.

Лес за границей ареала менялся. Белые стволы зоны покрывались бурой корой уже на треть высоты. Почки на ветках набухли и кое-где раскрылись зелёные листочки. Трава под ногами стала нормальной — хоть и редкая, но зелёная.

Ареал Древа расширялся. Медленно, метров по десять в неделю, но расширялся. В мёртвую зону возвращалась жизнь — жуки, птицы, мыши в траве. А вот твари зоны отступали. Дальше от Древа, ближе к человеческим поселениям. Если стихийные звери уходят к людям — это проблема, которую мне даже нечем решать.

Да и проблема ли? Глупо полагать, что я смогу спасти весь народ Чащи. Многие из них были крайне агрессивны.

— Красавчик, вперёд, — тихо сказал я.

Горностай соскочил с плеча и исчез в траве. Через какое-то время