Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Уже четвёртая туша за неделю! — орал кто-то из задних рядов. — ЧЕТВЁРТАЯ! А ты сидишь и языком чешешь!

— Я караул ставил! — гаркнул староста. — Две ночи подряд! Никто ничего не видел!

— А может, и видели, да рассказывать не хотят! — визгнула баба в платке. — Может, знают кто это, да молчат!

— Ты на кого намекаешь⁈ — рявкнул мужик у стойки. Здоровенный, руки по локоть красные, фартук заляпанный. Сразу видно — мясник после работы. — На меня опять? Я мясо разделываю, а не оленей в лесу жру!

— А кто ж ещё? — баба не унималась. — У тебя руки вечно в крови, живёшь на отшибе, бобылем, с людьми не разговариваешь! Что мы про тебя знаем?

— Да пошла ты! — мясник стукнул кулаком по стойке. — Я тридцать лет в этой деревне живу! Тридцать! Скотину вашу резал, свадьбы ваши кормил, а теперь я у вас зверь лесной⁈

Гул усилился. Кто-то поддержал мясника, а кто-то — бабу. Староста хлопнул ладонью по столу.

— Тихо! Тихо, я сказал!

Из угла поднялся жилистый мужик с обветренным лицом.

— А чего вы на Митяя взъелись? — голос у него оказался скрипучий и раздражённый. — Лучше спросите, куда мои две козы делись! Хоп, а утром пусто — нет их! Ни крови, ни шерсти!

— Так может ты их сам и зарубил, чтобы взгляды отвести, пастух чёртов! — крикнул кто-то. — А теперь на других списываешь!

— Ах ты сволочь! — пастух шагнул к крикнувшему, и двое мужиков перехватили его за плечи.

— Отпустите! — рвался Фёдор. — Я ему сейчас!..

— Сядь! — рявкнул староста. — Фёдор, сядь на место!

Пастуха усадили. Он сидел и сопел, красный до ушей — руки тряслись.

Следующие полчаса я стоял и слушал, как деревня варилась в собственном страхе.

Каждый подозревал каждого.

Старуха у печки рассказывала, что видела ночью длинную тень за сараем — аж на четырёх ногах. Мужик из заднего ряда клялся, что слышал вой из оврага. Молодая баба с ребёнком на руках тихо плакала и говорила, что боится выпускать детей во двор.

Кто-то предложил позвать Зверолова-лекаря — пусть проверит деревню, может, нечисть уйдёт. Кто-то буркнул, что лекарь сам боится и носа из города не сунет.

Мясник сидел у стойки и молча пил. На него косились. Пастух буравил взглядом того, кто обозвал его. Баба в платке шепталась с соседкой, показывая пальцем то на мясника, то на пастуха.

А в дальнем углу за пустым столом сидела девчонка лет пятнадцати — взгляд сам упал на неё. Тощая, тёмные волосы были перехвачены тряпкой — она сидела и смотрела в стол, теребя подол застиранного платья.

Я осмотрел зал — никто к ней не подсаживался, никто не окликал. Привыкли, видимо. Девчонка-подросток одна — значит, так тут заведено. Значит, давно одна.

Староста предпринял последнюю попытку навести порядок.

— Значит так! — он встал и обвёл зал тяжёлым взглядом. — Хватит друг на друга лаять. Кто-нибудь видел хоть что-нибудь? Конкретно? Кто видел зверя?

Люди переглядывались.

— Тень за сараем не считается, Матрёна, — староста поднял палец в сторону старухи у печки. Та обиженно поджала губы.

Все замолчали.

— Вот и я про то, — староста тяжело сел обратно и потёр лицо ладонями. — Может, звероловов из города выписать? Денег скинемся?

— Каких денег? — горько спросила старуха в первом ряду. — Какие у нас деньги?

— А у Барона попросить? — подал голос молодой парень от двери. — Он же должен нас защищать?

— Барон, — хмыкнул староста. — Барону дела нет до наших оленей. У него своих забот хватает. Слышали, что в Железнограде творится?

Зал загудел снова — кто-то слышал, кто-то перевирал слухи. Разговор расползался, люди устали бояться и устали кричать.

Староста встал и заорал так, что задребезжали кружки на полках.

— ХВАТИТ! Рты закрыли! Все!

Гул утих — староста тяжело дышал и оглядывал зал.

— Мы каждый вечер тут собираемся и каждый вечер друг другу глотки рвём. А толку? Нечто как жрало оленей, так и жрёт.

Я стоял у двери и наблюдал. Красавчик прижал ушки — он не любил крик.

А собрание это растеклось — люди ругались, расходились и хлопали дверьми. Староста сидел за столом и пил. Злой мясник ушёл первым. Пастух следом, бормоча что-то под нос. Деревенские обвиняли этих двоих громче остальных, и я обратил на это внимание.

Вышел из трактира и встал в тени у стены. Деревенские расходились по домам. Никто на меня не посмотрел.

Мясник и пастух, значит? Надо разделиться.

— Карц, — тихо позвал я и выпустил лиса из ядра.

Рыжий зверь появился рядом, моментально погасив ауру — смышлёный. В темноте даже не заметить.

— Видишь того пастуха? Иди за ним. Если выйдет ночью — шуруй следом, запоминай куда, но ему не показывайся. Как проследишь — ко мне.

Карц посмотрел на меня, дёрнул ухом и бесшумно скользнул в темноту вслед за пастухом.

Я пошёл за мясником.

Митяй жил на южной окраине. Я обошёл дом и нашёл густой куст у забора, из которого просматривалось окно кухни. Живой лёг рядом. Красавчик что-то пропищал и забрался за пазуху.

Я сел и стал наблюдать.

Через окно было видно всё. Мясник сидел за столом и пил что-то из глиняной кружки. Рядом сидела жена — молчала и смотрела, как муж пьёт.

— Зверь я им, значит, — бубнил мясник, наливая вторую. — Тридцать лет мясо рублю, а теперь зверь! Вот тварина Нюрка, при всех, при всей деревне сказала, мол руки у него в крови! Да у меня всю жизнь руки в крови! Я мясник! У меня работа такая!

Жена кивала.

— Я этим людям свиней к свадьбам резал, баранов к праздникам! Нюркиного мужа кормил, когда тот ногу сломал и три месяца увальнем лежал! А теперь я у них оленей жру? Сырых? В лесу?

— Успокойся, Митяй, — тихо сказала жена.

— Да как успокоиться⁈ Завтра камнями закидают, вот увидишь!

Он выпил третью и уронил голову на руки. Жена подождала минуту, потом накрыла его плечи тряпкой и ушла в другую комнату. Через десять минут Митяй захрапел.

Я просидел до рассвета. Мясник проспал всю ночь и не шевельнулся до утра.

К этому времени вернулся Карц — скользнул из темноты и сел рядом. От лиса пришёл ответ — пастух тоже был дома, спал всю ночь, выходил только во двор и вернулся.

Я сидел у куста и смотрел, как светлеет небо. Мясник чист, пастух тоже. Деревенские обвиняют невинных просто от страха и незнания. А