Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

стал. И слышал лучше, видел дальше. От людей пахло странно, а от леса — хорошо. Тянуло в лес каждый день, уходил и не мог вернуться, бродил часами. Варька ругалась, а я ничего поделать не мог.

— А ночами что было, помнишь?

Егор замолчал и потёр лицо грязными ладонями.

— Ночами не помню. Ложился и засыпал. Просыпался утром. Но Варька говорила, что я скулю во сне. Что царапаю пол. Она мне руку показывала, — голос дрогнул. — Говорила, что ночью поцарапал её. Но я не помнил! Не верил ей. Думал, что всё выдумывает.

Он опять посмотрел на свои руки.

— Что со мной было? — тихо спросил.

— Ты подцепил дрянь в лесу, Егор. Ещё пара недель, и от тебя бы ничего человеческого не осталось. Ты бы сожрал сначала оленей, а потом пришёл бы за дочерью.

Егор содрогнулся. Взгляд метнулся к окровавленной морде оленя, потом снова на свои руки. До него дошло.

— Я… я бы не тронул Варьку…

— Тронул бы. Ты уже не контролировал себя, — отрезал я, не давая ему уйти в самообман. — Но теперь всё кончено. Я выжег эту дрянь. Ты чист.

Он сглотнул.

— Деревня… Если они узнают…

— Они не узнают, — встал и протянул ему руку. — Если ты не дурак и будешь держать рот на замке. Для всех ты просто спал дома. Оленя сожрала лесная тварь, которая ушла. Понял меня? Ради дочери — помалкивай и живи дальше.

Он ошарашенно кивнул и ухватил меня за ладонь, поднимаясь.

— Варька. Она одна дома. Я должен…

— Да. Отведу.

Мужик еле держался на ногах — опирался на моё плечо и шёл, пошатываясь.

До деревни шли минут тридцать. Молча. Егор несколько раз останавливался — его мутило. Живой шёл рядом и косился на охотника, но спокойно.

А у дома стояла Варя.

Девчонка стояла на крыльце в ночной рубахе. Обхватила себя руками и тряслась от холода. Едва увидела нас и лицо у неё поехало. Губы задрожали, глаза набухли.

— Папа, — выдохнула она. — Ты…

— Всё хорошо, Варь. Всё хорошо.

Егор отпустил моё плечо и шагнул к крыльцу. Девочка слетела со ступеней и крепко вцепилась в отца, уткнувшись лицом в грудь. Егор обнял её, держась одной рукой за перила, и гладил дочь по голове грязной окровавленной ладонью.

Варя вздрогнула от прикосновения липких пальцев, но не отстранилась. Повернула голову и посмотрела на меня поверх отцовского плеча. В её глазах легко читался страх и отчаянная надежда. Она видела кровь и ночные вылазки отца — всё понимала и молчала, потому что любила отца.

— Я выжег хворь, — сказал тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Твой отец чист. Собаку отвяжите, она больше не кинется. И запомни — этой ночью вы оба спали.

Девочка судорожно сглотнула и медленно, очень серьёзно кивнула. Колючести в ней больше не было — только усталость и благодарность.

Я развернулся и пошёл прочь по тёмной улице. Пёс у забора впервые за месяц неуверенно вильнул хвостом.

Сегодня я спас одну семью от трагедии и, конечно же, никому из деревни не расскажу о том, что происходило.

На полпути к трактиру покалывание вернулось — длилось несколько секунд и сгинуло. Я остановился и прислушался к себе. Ничего — ядро молчало. Неужели Спектр пробуждается?

Сел на ближайшую лавку. Луна освещала крыши, где-то пропел петух — до рассвета оставалось пара часов.

Сухой уничтожен, но радости почему-то не было.

Если такие «семена» разлетелись по всему континенту… Если они внедряются в обычных крестьян, охотников и стражников…

То они превращают в армию само человечество, выедая его изнутри.

Тихая, невидимая оккупация.

Ждать больше нельзя. Нужно возвращаться в деревню, решить насущные вопросы с Григором и немедленно выдвигаться в Драконий Камень. Придётся играть в политику с Бароном, хочет он того или нет.

Иначе мы все сдохнем, так и не поняв, кто перегрыз нам глотки.

Глава 10

Последние полчаса надо мной кружил Сокол Майры — дозорная засекла меня ещё на подходе к ареалу. Птица не переживала — знала, что я свой.

Ноги гудели. Пять дней по тропам и корням. Спина ныла, рубаха провоняла потом и костровым дымом. Красавчик на плече тоже выглядел потрёпанным.

У южного прохода стояла Лана. Прислонилась плечом к стене Мираны, которая за пять дней подросла мне по пояс и заметно удлинилась.

Пантера щурилась от солнца. Плащ был расстёгнут, волосы выбились из косы — видать быстро сюда пришла, едва Майра подала сигнал. Делала вид, что стоит давно и никуда не торопилась. Ага, конечно.

Рядом с ней стояла Майра.

Лана увидела меня и чуть расслабила плечи. Всего на секунду. Она что-то сказала дозорной, та насупилась, но не перечила. Скользнула по мне заинтересованным взглядом и исчезла.

Лицо пантеры снова стало командирским — глаза прошлись по мне с головы до ног.

— Цел? — спросила она.

— Отлично встречаешь, — я улыбнулся.

— Раз цел — сначала поешь. Ирма с утра бубнит, что ты скоро придёшь и наверняка питался корой.

Актриса вылетела из-за первого сруба раньше, чем мы дошли до кухни. Она подбежала ко мне прямо по ветру, приземлилась рядом и потёрлась боком о мою ногу.

— Скучала? — я присел и провёл ладонью по её голове. Она медленно моргнула и пошла рядом.

Я хотел сказать Лане, что дела важнее каши, но из-за кухни потянуло олениной с горячим хлебом. Живот решил за меня — подлый предатель заурчал так громко, что Лана усмехнулась.

Ладно. Дела подождут.

У кухни меня перехватила Ирма. Бабка вынырнула из-за котла в заляпанном переднике.

— Явился! — она схватила меня за подбородок и повернула голову влево-вправо. — Опоздал на день, оброс как леший! Садись!

Она впечатала передо мной миску с такой силой, что ложка подпрыгнула. Миска была с неровным краем. Похоже, Ника слепила, значит, первую партию обожгли в горне. Грубовато, но надёжно. Каша была горячая, с кусками оленины и первыми овощами с посевов.

— Ирма, я хотел…

— ЕШЬ, я сказала! Потом все разговоры! — Бабка, ставя передо мной кружку с отваром, бросила на Лану быстрый взгляд и едва заметно покачала головой.

Красавчик соскочил с моего плеча и метнулся к котелку. Сунул нос прямо в горячее из-за чего пискнул и отскочил. Ирма замахнулась полотенцем.

— А ну иди отсюда! Тебе сейчас отдельно положу!

Горностай обиженно отбежал, отвернулся от Ирмы и демонстративно начал чистить лапки. Мол, не очень-то и хотелось.

Пока я ел, вокруг меня жила уже совсем другая деревня. Пять дней назад нас можно было назвать лагерем,