Горький хлеб - Дмитрий Чайка

— Это сейчас не слишком важно, — отмахнулся Виктор. — Дело небыстрое. Нужно установить, есть ли у кого-то из хозяев ипотека.

— Ипотека? — невольно вздрогнул Марк, вспомнив свою прошлую жизнь. Он ведь так и умер, не расплатившись с банком. — Тут есть ипотека?

— Да что с тобой сегодня? — рассердился Виктор. — Есть, конечно! Я же тебе много раз говорил. Это заём под залог недвижимости. Должники частенько скрывают такие вещи. Можно купить долю, а потом лишиться ее. Придет кредитор и потребует уплаты долга уже с тебя. Или изымет залог.

— Ничего себе! — присвистнул Марк. — А тут не бывало такого, что в суд приходит какая-нибудь старушка-певица, говорит, что ее обманули, и требует вернуть проданный дом?

— Бывало, — кивнул Виктор. — Не певица, конечно… Откуда у певицы такие деньги? Если уважаемая матрона сможет доказать свои слова и возвратить деньги покупателю, такая сделка может быть оспорена.

— А если она отдала деньги мошенникам, но дом требует вернуть? — возбудился Марк.

— Как тяжело с тобой сегодня, — вздохнул Виктор. — Ты такие странные вопросы задаешь. Даже самый продажный судья не посмеет вынести решение в пользу такой певицы. Это же до императора дойдет! Нет денег, нет дома. Она, когда ставила на купчую свою печать, явно выразила свое желание. Табеллион его зафиксировал. Если старуха выжила из ума, то при чем здесь добросовестный покупатель? Пусть идет к детям и живет у них из милости.

— А если у нее нет детей? — наклонился вперед Марк. — Ни детей, ни дома, ни денег.

— Пусть сдохнет в какой-нибудь канаве, — пожал плечами Виктор. — Закон этого не запрещает.

— Вот и я всегда так думал, — вздохнул Марк, снова вспомнив перипетии прошлой жизни. — Не зря я оказался в Риме. Кстати! — вскинулся он. — В Городе десятки табеллионов. Как ты узнаешь, есть ли на долях обременение?

— Да, это непростое дело, — согласился Виктор. — Я пока попробую поговорить с жильцами. Иногда они удивительно много знают. Ведь тот, кто дает в долг, обязательно приходит осмотреть свой залог. И потом еще не раз приходит, чтобы убедиться, что он цел. Я просто подойду к дому и найду бабу, которая чаще всех выглядывает в окно. Я всегда так делал.

— Возьми у Сергия плебейского хлеба, — сказал Марк. — Раздай тамошним босякам. Так они вспомнят куда быстрее.

— На днях займусь, — кивнул Виктор. — Сначала мне нужно получить решение префектуры.

Адвокат ушел, а Марк направился в переулки, туда, где стоял бывший дом Меммиев. Он покружил по узеньким улочкам, выругался, заблудившись пару раз, а потом, следуя врожденному инстинкту аборигена, ускорил шаг, чтобы не попасть под водопад помоев с верхнего этажа. Забористая ругань позади заставила Марка улыбнуться. В таких местах расслабляться нельзя. Он сжал кастет в кулаке и пропустил подозрительного оборванца, облитого содержимым ночного ведра.

Здесь нет каменных плит и тротуаров, как нет и расстояний между домами. Они стоят не просто рядом. У них зачастую общие стены, перевязанные балками. Вот поэтому пожар — самое страшное бедствие в Риме. Пламя ползет с дома на дом, не встречая препятствий. А через улочку искру перебрасывает малейший порыв ветра, превращая огромный район в огненную западню. Марк даже вздрогнул, представив такую беду.

Бывший дом Меммиев жил своей жизнью. На первом этаже пили вино, из окон торчали лица кумушек, беседовавших с соседкой напротив. Учитывая ширину улицы, они даже пошептаться могли. Рядом с попиной — мастерская медника, куда полуголый мальчишка принес бронзовое кольцо. Марк вспомнил, где видел такие. В Эмпориуме, речном порту. Эти кольца украли почти все, потому-то их и меняют на железные. Меняют там, где еще швартуются корабли. Причал, растянувшийся на милю, теперь охраняют искалеченные львы. Без колец в носу, побитые какими-то негодяями, а то и вовсе опрокинутые в воду.

Марк еще раз присмотрелся к дому. Пожар… Он горел. Тогда почему не сгорели соседние дома? Ведь они стоят вплотную. Даже понять нельзя, где какой. Дом Меммиев выделяется только свежим камнем надстройки и яркой крышей.

— Недорого восстановление обошлось, — прикинул он. — Тут ведь нет ничего, просто пустая коробка, собранная из мусора.

Он развернулся и пошел восвояси, прямо к чебуречной, которая в это время заканчивала работу. Солнце клонилось к закату, и жизнь в Городе понемногу затихала, перемещаясь с улиц в дома и питейные заведения. Улица Аргилетум, славная своими книжными лавками и сапожниками, тоже понемногу засыпала.

— Привет, Марк! — приветливо кивнул Малх-сириец, торговавший тут книгами. — Когда свиток Овидия вернешь? Долг растет!

— Завтра занесу, — спохватился Марк. — Прости, дружище! Кстати, у меня к тебе вопрос. Скажи, если бы кто-то вырезал на доске поэму, намазал доску чернилами и приложил к папирусу…

— Какой дурак будет это делать? — изумился Малх. — Корпеть месяцы, чтобы вырезать все буквы! Да их переписать недолго.

— Зато один раз сделал и навсегда, — с надеждой посмотрел на него Марк.

— В моем деле это без надобности, — с сожалением покачал головой сириец. — Я же не знаю, что купят завтра. У меня здесь сотни книг, каждой по два свитка. Как только один продается, я тут же делаю копию. Есть лишь одна книга, которую можно издать так, как ты сказал. Это Библия, да и то не каждый список. Тот, что подготовил Иероним из Стридона (2).

— Я так и думал, — кивнул Марк. — А Одиссея? Илиада?

— Давно не брали, — развел руками торговец. — Стихи Клавдия Клавдиана спрашивают часто. А в последнее время — тексты святых отцов: Василия, Афанасия, Августина… Да вот еще что! Не выйдет у тебя и с библией тоже. Папирус — материал капризный. Если доску в чернилах к нему прижмешь, половина букв смажется.

— Угу, понял. Книгу завтра занесу, — сказал Марк. — Тогда и рассчитаюсь.

— А! — махнул рукой Малх. — Хлеб принеси, и ладно. Я уже месяц не продавал ни одного Овидия.

Марк перешел улицу. Там, напротив, Зоя с превеликим облегчением закрывала лавку. Прим, которого церковь избавила от каторги, сейчас на вечерней службе. Франк и Гунн моют котлы и ножи, а Секунд пересчитывает выручку. Двенадцатилетний мальчишка на редкость вдумчив, осторожен и рассудителен. Он внимательно осматривает каждую монету, шевеля при этом губами.

—