Горький хлеб - Дмитрий Чайка

— У, морда! Хлеба моего хочешь? Спасибо скажи, что радуюсь я сегодня. А то выбил бы тебе зубы.

— Вернись, сын мой! — дьякон притащил язычника назад и взял у Севера хлеб. — Велят нам отцы Августин и Иероним помогать всем голодным, не глядя на веру их.

— Да? — удивился Север. — Ну, если сам Иероним из Стридона так велит, тогда жри, бедолага. Не стану бить! Жри, сказал!!!

Нищий вздрогнул, испуганно вцепился в хлеб зубами. Он начал торопливо отрывать куски и глотать, почти не жуя. А Север, вмиг растеряв свою ярость, снова обрел благостное настроение, раздавая милостыню.

— Вкуси хлеба, сестра…

— Порадуйся новорожденной деве Марцелле…

Хлеб закончился быстро. Марк оставил Севера в церкви, где тот с неистовой верой уставился на мозаики. Его губы шевелились в молитве.

— Ко мне потом придешь, — напомнил ему Марк. — Посидим, выпьем…

Он вернулся на улицу Длинная. В самом ее начале стоят Диоклетиановы термы, ничуть не уступающие своей роскошью термам Антонина Каракаллы. Марк поднял голову и посмотрел на солнце. До полудня еще много времени, он успеет искупаться. Марк уже дошел до места, но остолбенел, глядя на толпы женщин около бани.

— Проклятье! — ругнулся он. — Да как я мог забыть! Утро ведь. Женские часы. Дома ополоснусь. Не пристало к знатной семье сразу после пекарни идти.

* * *

Марк стоял перед воротам домуса на Авентине и пытался унять суматошно бьющееся сердце. Он чувствовал себя, как старшеклассник, который идет на день рождения к самой красивой девочке школы. Тот прыщавый мальчишка, что точно знает, что ему ничего не светит, а с ним просто расплачиваются за возможность и дальше списывать. Этакий верный раб, за счет которого красотка поднимает самооценку, но с которым никогда не пойдет в кино.

— Глупость какая! — взял себя в руки Марк. — Я ведь понимаю, для чего меня позвали. Семейке обнищавших рантье срочно требуется тот, кто будет решать их проблемы. Хочется понять, нужно ли это мне. Учитывая, с кем я имею дело, это пока неочевидно.

Он обсудил вчерашний разговор с Виктором, и вердикт того был однозначен: эти люди могут быть полезны. Имя Меммиев откроет такие двери, куда никогда не впустят пекаря Марка, как бы влиятелен он ни был в Субуре. Да и заработать на них можно.

— Ну, посмотрим, — выдохнул Марк. — Если будет выгодно, почему нет…

Не зря Гай Меммий зубами держался за возможность продавать их зерно. Он обворовывал семью своих благодетелей совершенно бессовестно. Как пояснил Виктор, в Риме это было делом обычным. Мелкая аристократия вырождалась, сдавленная в тисках замшелых обычаев. Заниматься торговлей сенаторам запрещает закон, и далеко не все из них имели способности и волю, чтобы обойти этот запрет. Тот, кто такую волю имел, чувствовал себя прекрасно, прикрываясь вольноотпущенниками и рабами. Те же, у кого в голове нет ничего, кроме чести, стремительно разорялись, теряя последнее. Одно назначение претором, и все! Старой семьи больше нет. Она истратила родовое состояние на игры, о которых забудут через неделю. Меммию Руфину, по крайней мере, хватило ума притвориться смертельно больным. Для этого тоже нужно немалое мужество.

Марк пригладил волосы, скосил глаза, пытаясь оглядеть со всех сторон тунику и новый пояс, а потом постучал. Тунику он не испачкал, а пояс и сандалии купил вчера. Жених, да и только!

— Ты к кому?

Давешний раб все же нашел, как досадить за пренебрежение. Сделал вид, что не узнал. Марк усмехнулся.

— Пекарь Марк к госпоже Валерии Евдоксии.

— Тебя звали? — с непроницаемым лицом спросил привратник.

— Да, на обед, — злорадно ответил Марк, и дверь перед ним захлопнулась. Раб пошел доложить.

Надо сказать, привратник не спешил. Марк понял: это такая тонкая издевка, на грани допустимого. Слуги всегда найдут, как плюнуть в тарелку тому, кого ненавидят. Он простоял так четверть часа, не меньше, после чего его все-таки впустили.

Деловой обед оказался скромным перекусом в перистиле. Внутренний дворик, окруженный галереей из черепичных навесов, роскошью не поражал. Он выложен каменными плитами, кое-где лопнувшими и просевшими от времени. В центре двора — небольшой бассейн со статуей, с которой не слишком тщательно отскоблили зеленоватый налет. Мрамор бассейна потемнел. Да и вообще, за пределами роскошной приемной этот дом показывал истинное лицо своих хозяев — постепенно беднеющих римских аристократов, вынужденных пускать пыль в глаза. Семья сенатора сидела под развесистым платаном, дающим густую тень. Женщины все так же вышивали, пока слуги рядом с ними ставили на стол закуски.

— Приветствую вас, высокородные!

А ведь это даже не их дом, думал Марк, когда стоял, согнувшись в поклоне. Тут живет семья Олибриев, одна из ее не слишком богатых ветвей. А Валерия Паулина, супруга сенатора, приходится Меммиям родней.

— Отобедай с нами, достойный Марк, — провела рукой Евдоксия. — Сейчас это уже возможно.

— Я не голодна, — скривилась Меммия Флора, и Летиция повторила ее гримасу.

— А я пообедаю с ним, — спокойно сказала Сабина, все так же занимаясь вышивкой. — Этот человек уже оказал нам больше услуг, чем все знакомые и родня.

— Пусть тебе этот пекарь еще на лютне сыграет, — выплюнула Флора, как всегда, ничуть не заботясь присутствием того, о ком говорит.

— У меня нет с собой лютни, госпожа, — спокойно ответил Марк. — Но если в этом доме найдется кифара, я с удовольствием сыграю.

— Ты играешь на кифаре? — сенаторское семейство застыло с неприлично раскрытыми ртами. Флора выпалила в сердцах.

— Может, ты еще и стихи читал?

— Клавдиан мне не нравится, — Марк посмотрел ей в глаза. — По мне он слишком помпезен, а его слог тяжеловесный. А вот Овидия люблю. Вам что-нибудь почитать, госпожа?

— Клавдиан помпезен! Ах! — Сабина прикрыла рот рукой, глядя на Марка с детским испугом. — Я не одна так думаю?

— Тут слишком жарко, мама, — Флора гордо вскинула голову и направилась к двери во внутренние покои. — Я пойду в дом.

Флора ушла, а вот Летиция осталась. Ей до смерти хотелось послушать, как странный гость сыграет на кифаре. Начался обед. Марк пригубил вино и съел какое-то пирожное. Валерия Евдоксия роняла многозначительные слова, а он почтительно внимал. Наконец, когда поток дежурных банальностей иссяк, жена сенатора заявила:

— Нашей семье нужен новый прокуратор,