Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

товарищ мой должен был молчать, пока ведёт огонь другая пара… На мгновение обернувшись, я невольно ругнулся сквозь стиснутые зубы: бывший «напарник» развернул свой «пулемёт» в сторону леса — по левую от нас руку. То есть в сторону преследующих нас штрафуни.

Все, обложили… Отступить на запасные уже не удастся — бошняки будут резать нас во фланг. Остается умирать прямо здесь, не сходя с места… Попробовав забрать как можно больше врагов с собой.

— Штрафуни! Штрафуни слева!

Следующие несколько минут я стреляю в сторону мелькающих среди деревьев солдат в голубой форме. Может пять, а может и все тридцать — ход времени во время схватки однозначно меняется… При этом я сражаюсь словно бы автономно — не зная языка, выбираю цели самостоятельно. А разросшийся благодаря моим же усилиям опорник, как кажется, стал даже несколько велик для куцего отделения сербской заставы!

И чувства плеча товарища словно бы и нет…

Но между тем, бошняки довольно быстро адаптировались — и уже вполне сносно прячутся за стволами наиболее толстых вязов или буков. Огонь «митральезы» Стефана в их сторону малоэффективен — поскольку точность огня с самодельных станков оставляет желать лучшего… Если, конечно, не бить по скоплению вражеской пехоты.

Более того, бошняки довольно метко стреляют в ответ. Уже дважды я ощутил сильные толчки в бруствер на уровне груди — а стоящий неподалёку серб, коротко вскрикнув, завалился на дно окопа. Он рефлекторно зажал свою шею — но тщетно; кровь слишком густо бежит сквозь судорожно стиснутые пальцы… Но это не первая потери среди погранцов. По мере продвижения гусар по склону, огонь их становится все более плотным и кучным; упал один, и другой погранец… А вот сумевших рассосредоточиться, рассеяться на тропе и среди деревьев гусар сейчас сдерживают лишь «митральезы».

Упорства врагу, конечно, не занимать… Внизу, на дороге от кордона и на самом подъёме лежит с полсотни трупов австрийских кавалеристов. Но гусары с потерями не считаются — словно на дворе не 1913-й, а войны с французами начала девятнадцатого столетия! Иных такой процент потерь бы уже остановил — но говорю уже, упорные, гонористые, прут до талого…

И вдовесок ко всем нашим бедам замолчала одна, а затем и вторая «митральезы». Кто бы мог подумать, да⁈ Но смена патронных пачек завершена по причине отсутствия последних… Не такие уж и большие запасы нам достались трофеями — в патронных подсумках австрийских пограничников было всего по восемь патронных пачек. То есть сорок патронов, восемь «смен» наших митральез… Больший запас, правда, хранился в ранцах штрафуни, там нашлось уже по двадцать патронных пачек — однако и он уже подошёл к концу…

Остались только штатные Маузеры самих сербов (речь именно про винтовки), с последними патронами — на кордоне ведь не было никаких особенных запасов… И мои гранаты — в количестве четырёх штук. Конечно ход боя ими уже никак не переломишь — разве что салют устроить в честь собственного конца!

Тем удивительнее, что я сейчас спокоен. Хотя вернее сказать, что это отрешенное спокойствие человека, внутренне принявшего ситуацию — и согласившегося с тем, что выхода уже нет… Я отложил Манлихер в сторону — в магазин вставлена последняя обойма, так что пошуметь напоследок ещё получится. Но пока в руку легла «банка» самодельной гранаты… Огонь опорника заметно ослаб — и гусары дружно рванули вперёд; до врага осталось всего-то с полсотни метров. Для броска ещё многовато — хотя «бомба» ведь полетит вниз…

Выждав для верности ещё десяток секунд, я наметил взглядом плотную группу гусар, опережающих остальных камрадов. Характерный щелчок открывшейся зажигалки — и вот уже дымится зажженный фитиль… Деревянные трубки, аккуратно высверленные по центру, вытачивал умница-Стефан; мы успели определиться с длинной их, чтобы время замедления длилось стандартные для тех же «лимонок» четыре секунды.

И теперь первая «ручная бомба» полетела вниз…

— Граната!

Крик мой звучит одновременно с хлопком подрыва; «банка» рванула, едва коснувшись земли — всего в нескольких метрах впереди гусар. Так что и пули, и осколки проволоки долетели до врага, срезав трех человек разом… А спустя пару секунд вниз отправилась уже вторая граната.

Следом третья… И, наконец, четвертая.

Одна из «ручных бомб» так и не рванула — взрезанная крышка консервной банки всё-таки раскрылась, несмотря на воск и проволочную обвязку. Зато две другие рванули в полную силу, ненадолго тормознув продвижение австрияков!

Но именно что лишь тормознув…

В груди, между тем, все буквально огнем горит; отчётливое понимание того, что теперь-то все уже наверняка кончено, заглушает инстинкт самосохранения. Хочется драться, хочется успеть еще хоть что-то сделать — хочется как-то ярко прожить последние мгновения! Может, это просто истерика… Да наверняка ведь так оно и есть. Но в груди все горит — и теперь я не собираюсь бороться с эмоциями; вырвав из кобуры трофейные австрийский пистолет «Steyr M1912», я быстро сдвинул флажок предохранителя — тот, что слева, у курка… У «Штейра» неотъемный магазин, но я уже загнал в него восемь патронов из специальной обоймы — и заранее дослал патрон в ствол. Так что осталось теперь только испытать трофей в бою…

Всего на пару секунд я задерживаю взгляд на вороненом пистолете; увесистый, ладно лежит в руке — по своему даже красивый… Красотой совершенного, точного и убойного оружия, каким австрийский пистолет и является.

— Ну жрите, твари!

Предельная дальность стрельбы из «Штейра» — метров пятьдесят. Но спешно опустошая магазин, я скорее уж даю выход страху и ярости, чем пытаюсь попасть точно… И все же австрийский пистолет не зря хвалили за кучность боя и хорошую прицельность — кто-то из гусар действительно валится наземь!

Но затем дикая боль словно обжигает бицепс правой руки — и трофей сам собой вылетает из внезапно ослабевших пальцев. Мир при этом словно бы вращается вокруг меня… И спустя пару секунд я нахожу себя уже лежащим на дне окопа.

Все… Теперь точно все.

Сознание стремительно мутнеет, гаснет от дикой, обжигающей боли; не уверен за кость, но здоровенный кус мышц пуля точно вырвала! Впрочем, боль немного притупляет неожиданное облегчение — сейчас глаза закрою, уж а там… Добьют, значит, добьют — даст Бог, в сознание уже не приду, и ничего не почувствую.

Но ухожу я с чувством выполненного долга — сделал все, что смог… И видно потому на душе становится неожиданно легко.

И чистое, безбрежное голубое небо над головой…

Спустя ещё пару секунд мир окончательно погружается во тьму — и где-то на самой