Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

когда к потребительскому счастью нулевых добавились государственные эксперименты с традиционными ценностями, навязываемый консервативный идеал был куда ближе к Америке пятидесятых (религиозность, семья, патриотизм), чем, скажем, к аятоллистскому Ирану, а, осваивая новые репрессивные технологии, власть настойчиво оправдывалась тем, что и иноагентский статус, и сроки за репосты, и жесткие разгоны демонстраций – практика именно западная, и даже можно поверить, что если бы, например, закона об иноагентах не существовало в США, путинская администрация сама бы его не придумала, не решилась бы. Все, что возмущает и шокирует человека антипутинских взглядов, в путинской картине мира укладывается в пределы того ультимативного представления о нормальности, которое сформировалось когда-то у советских обывателей – «как на Западе». Путинское государство действительно много лет последовательно и успешно заботится о том, чтобы российская повседневность соответствовала давно сложившемуся массовому представлению о нормальной, то есть западной, стране. Система приоритетов, в которой колбаса заведомо важнее парламента, а индустрия развлечений – независимого суда, – тоже оттуда, из глубин совка, и странно было бы, если бы на эту, абсолютно его устраивающую, иерархию государство как-то покушалось. Неравномерный общественный раскол, в общем, и основан на том, что для протестного меньшинства свобода и все, что ей сопутствует, не менее или даже более важны, чем потребительство. Но и этот спор не выходит за пределы консенсуса, в котором образец – Запад.

Журналисты государственных телеканалов искренне считают себя такими же, как их коллеги с СNN и BBC, отрабатывающие, по их мнению, задачи, которые ставят перед ними государства. Менты из ОВД «Дальний» в этой картине мира не отличаются от Дерека Шовина, а украинская война – от американских Ирака и Афганистана. Вотэбаутизм, ставший в какой-то момент основой философии российской пропаганды, эксплуатирует то же самое незыблемое, как сорок лет назад, представление о том, что нормальная страна – это как на Западе, и тут есть что-то от классического анекдота про ненастоящего сварщика, когда герой чувствует, что в чем-то подвох, но ошибочно увязывает его с той профессией, представителем которой назвался педофил.

Путинская эпоха добавила в прежнее консенсусное представление о нормальности обязательность творимого государством зла. Речь не только о насилии и войнах, сюда же можно отнести и коррупцию, и пропагандистские манипуляции, и вторжение в воспитание детей, и много чего еще. В итоге вопрос, можно ли так жить, вопрос, нормальная ли страна Россия, можно переформулировать в вопрос о согласии со злом, о толерантности ко злу. Стоит ли считать Россию нормальной страной? Ответ зависит от того, в каких вы отношениях со злом.

13 декабря 2023

Спорить о «донатах ВСУ» – ну сейчас-то уже чего; два года идет война, и даже если ей идти еще годы, кто что узнает нового о ней и о себе? Шоковый эффект давно сошел на нет, спорить давно не о чем, да и некому, возможностей для выбора было множество, и найти себе место на военной карте за это время смог каждый, а кто не нашел, тот никогда уже не найдет. Но это, наверное, общественная инерция – когда кто-то из наших вдруг выходит из шкафа с деньгами для украинской армии, другие по-прежнему готовы пользоваться возможностью его обсудить, точнее, осудить, потому что сама архитектура спора такая, что люди, не видящие проблемы в спонсировании воюющей армии, в разговоре чаще всего и не участвуют (а если учесть, что самые громкие в последнее время случаи – с Надеждой Толоконниковой и Дмитрием Быковым, – стали предметом обсуждения после звонков российских окологосударственных «пранкеров», есть и формальный повод при желании игнорировать весь сюжет; доказательства, полученные незаконным путем, суд не принимает), и очередной спонсор ВСУ как будто приобретает репутацию человека, у которого будущего в России нет в принципе – падет Путин, можно будет вернуться и, допустим, заняться политикой, а избиратели скажут, ты, мол, давал деньги, чтобы нас убивать, будь ты проклят, – но это ведь тоже иллюзия, потому что не очень корректно называть репутацией образ того или иного деятеля в глазах некоторого соцсетевого пузыря – условно, аудитории Михаила Светова, состоящей наверняка из хороших людей, но количественно такой, что ею можно пренебречь, тем более что в любой России будущего, которая к моменту перехода из путинского в постпутинское состояние переживет еще много самых разных коллективных эмоций, об этих донатах вряд ли кто и вспомнит, всегда найдутся более свежие темы для споров. Но уместна ли здесь социология – даже если тема будет болезненной (пока) для совсем малого числа людей, это с огромной вероятностью свидетельствует о нечувствительности остальных, а не о неважности темы, и очень велика вероятность, что те, кого беспокоит этическая сторона «донатов», составляют сегодня тот авангард общества, который формулирует завтрашний мейнстрим (хотя бы просто потому, что остальные, как правило, вообще ничего не формулируют, и им не с чем идти в будущее).

Почему тема болезненная – ответ давали много раз, он отскакивает от зубов. Украинец, стреляющий в россиянина, защищает свою родину. Россиянин, помогающий стреляющему украинцу, переводит войну в состояние гражданской, а это совсем другое качество противостояния. Ты даешь деньги, чтобы в твоего соседа или земляка летела пуля – ну и как же дальше, вам еще ведь потом вместе жить.

Хотя – кто сказал, что жить вместе? Спор о «донатах» уже выявил самую очевидную линию разделения. Донатить или не донатить – вопрос только для уехавших, у оставшихся такого вопроса нет, ответ по умолчанию отрицательный, и хотя прямой неправдой будет увязывать бесспорность неприемлемости помощи ВСУ для живущего в России с его каким-то особенным патриотизмом или гуманизмом (нет, разумеется, и в России есть много тех, кто готов бомбить да хоть собственный микрорайон; хранить это чувство при себе людей заставляет не внутренний нравственный закон, а репрессивная система, почти гарантирующая запредельный «террористический» срок за любую помощь ВСУ), большого значения это не имеет – спор о «донатах» заведомо эмигрантский, оставшиеся в метрополии в нем участвовать не могут, и это уже вопрос не этики или гуманизма, а прежде всего раскола между одними и другими, одно из множества обстоятельств, которые, будучи уже растянутыми во времени, беспощадно делают нас чужими, а навсегда или необратимо – этого никто не знает, но, возможно, знать в этом случае менее важно, чем хотеть. Ты не хочешь сжигать все мосты с Россией – и ты осторожен в вопросах помощи ВСУ. Ты не намерен возвращаться и не жалеешь там