Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Что ж, это выбор – очень даже понятный. Понятный, но сложный – хотя как сказать; те, кто донатит, не производят впечатления людей, переживающих какое-то сложное чувство. Снова, краснея, сошлемся на поганые «пранки» – нет, там вообще нет ничего, что указывало бы на моральные муки, все как будто на автомате, и сама по себе помощь ВСУ воспринимается как естественное продолжение антивоенной и антипутинской позиции.

Приверженец другой точки зрения начнет хватать донатера за рукав и объяснять ему, что потом будет неловко смотреть в глаза вдовам и сиротам (пусть даже тех, кого посмертно заклеймят военными преступниками), но это, наверное, системный изъян нашей общественной дискуссии вне зависимости от предмета обсуждения – каждому комфортнее правота прежде всего моральная, себя он ставит в положение буквально судьи, что заведомо неприемлемо для оппонента – ну в самом деле, кто ты такой, чтобы меня судить. То есть чтобы разговор шел конструктивно, морализаторства нужно избегать, а если его избегать, во многих случаях оказывается, что и спорить не о чем, и тут даже не слово против слова, а вот просто два альтернативных набора представлений (стоит пояснить, что эти представления находятся за пределами Z-картины мира, к ее-то носителям и вопросов давно нет, и в споре они не участвуют).

В первом случае ты предполагаешь, что «мы» применительно к нынешнему российскому обществу и к тому, чем оно станет после войны, для тебя приемлемо. Ты наверняка не в восторге от многих его представителей, в том числе типичных или тех, которые кажутся типичными (например, «вернувшийся вагнеровец кого-то убил» – ну сколько таких случаев на всю страну, максимум сотни, но аномалией же их не назовешь), но исходишь из того, что твоя готовность сосуществования с ними в конце концов окажется взаимной. Такая позиция наверняка наивна, она точно морально уязвима, а если иметь в виду разделение на уехавших и оставшихся, то и вынужденность в ней можно разглядеть – это все понятно. Но мы же не судим, просто фиксируем – есть, значит, такой взгляд на происходящее.

А как описать другой, «донатерский»? В нем ведь на самом деле и поражает сильнее всего, что люди, готовые донатить, как будто избегают что-то сформулировать. Это неприятно, тяжело? Так давайте пробовать. Хотя бы чтобы не разучиться говорить.

Итак. Российское государство даже за годы своего постсоветского существования дало немало поводов и для обиды, и для ненависти. Война обострила эти чувства в сотни раз; возможно, имеет значение, что на самом деле стало драйвером этого обострения – реальная совесть или навязанная (кому-то ведь – успешно навязанная) коллективная ответственность, но так или иначе, поводов желать российскому государству всего самого плохого за эти два года стало много больше, чем до войны, а поводов отделять государство от страны и народа – меньше. Тот, кто остановится у рубежа «не донать», в этой картине мира производит впечатление человека нерешительного и непоследовательного – то есть Путин и война тебе не нравятся, но сам против них ты ничего делать не хочешь, хочешь, чтобы все чужими руками, да? Трудно ответить на такой вопрос положительно, и дальше действительно все как будто само, и выбор не такой уж и трудный – да, желаю пепла своему дому, тем более что меня там давно нет. Желание объяснимое, даже законное, но важно отдавать себе в этом отчет, не прячась за фантазиями формата «ракета точечно поразит только плохих людей, Путин уедет в Гаагу, а мы вернемся строить демократию». А еще, наверное, стоит иметь в виду, что носители «антидонатерской» точки зрения – те, которые даже осуждая войну не готовы отказываться от «мы» применительно к российскому обществу, – имея перед глазами позицию «донатерскую», рискуют или прямо путинизироваться (наивно, но объяснимо), или, по крайней мере, смириться с тем, что кроме Российской Федерации у них никого и ничего нет, когда даже отечественные оппоненты режима оказываются пусть и ситуативными, но буквально врагами всех, кто остался в России. И – какая сторона кажется обреченной в этом конфликте? Понятно же на самом деле.

Прошлогоднее ощущение беспрецедентного, сравнимого с 1917 и 1991 годом исторического потрясения, наверное, ушло с первичным военным шоком – уже разобрались, жизнь продолжается, все плюс-минус по-прежнему, Россия и Москва на месте, может быть, только дефицит яиц создает нервозность, но и он будет преодолен. Но, видимо, критерий катастрофы – все-таки не яйца, а как раз вот эта легкость сжигания мостов, какой не было (по крайней мере, у нас, в тогдашней РСФСР) в 1991-м, и которая уже вполне сравнима с 1917-м.

15 декабря 2023

Объясняя «приостановку распространения» книг Бориса Акунина и Дмитрия Быкова, директор издательства АСТ Павел Гришков ссылается на «публичные заявления писателей, которые вызвали общественный резонанс», но примеров не приводит, и теоретически можно допустить, что речь действительно идет о каких-то публичных заявлениях, и возможно, когда дело дойдет до уточнений, нам процитируют какое-нибудь интервью Акунина или стихотворение Быкова, в котором есть за что зацепиться, но пока таких цитат нет, самым правдоподобным (его придерживается и Борис Акунин) кажется объяснение, что поводом для отказа от «выпуска и отгрузки» стали недавние разговоры двух писателей с поддерживаемыми российским государством «пранкерами».

Этот жанр в принципе ближе не к публичным заявлениям, а к прослушке телефонных или домашних разговоров, хотя и прослушку с кремлевскими или спецслужбистскими «пранками» ровнять не стоит, к прослушке доверия больше, а здесь вообще начинать стоит с того, уверены ли мы, что участниками опубликованных записей были действительно Акунин и Быков – юридически это не доказано, и с формальной точки зрения ситуация описывается так, что двое молодых людей («пранкеры») утверждают, что говорили с известными писателями, это утверждение не проверено и будет оставаться сомнительным до тех пор, пока не будут получены дополнительные доказательства участия в записи Акунина и Быкова. Пока таких доказательств нет, в беседах участвуют «человек, похожий на Быкова», и «человек, похожий на Акунина». Но даже если (то есть мы понимаем, что да, но пока-то ее не было) независимая экспертиза докажет, что с ненастоящими Зеленским и Ермаком разговаривали настоящие Акунин и Быков, их слова из записанных разговоров публичными не станут. Частная беседа останется частной беседой.

Частная беседа может быть подслушана и записана по решению суда. Если в беседе упоминаются обстоятельства преступления или подготовки к нему, она будет