Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

хватит на крупнейших русских литераторов. Идиоты и есть, что тут добавить – разве что напомнить более широкому кругу неидиотов, которые воспринимают ситуацию как спорную, что даже если мы соглашаемся с табу по поводу недопустимости пожелания военного поражения своему государству, вся история культуры и состоит прежде всего из разрушений любых табу, а не консервации их, и даже неправота на этом пути ценнее и важнее любой правоты чиновника или мента. И любое чуть более, чем гурулевское «уничтожить», развернутое высказывание на эту тему, обнаруживает бесспорное соотношение величин – интересен в этом смысле текст Дмитрия Медведева, который, фантазируя о судьбе отмененных писателей, мечтает плюнуть на их могилы – а это ведь такой самый одиозный жест бессилия, когда оппонент и после смерти будет сильнее и выше тебя. Это и так ясно, но вот зачем-то они решили проверить.

18 декабря 2023

Российский солдат, умирая под Марьинкой, написал предсмертную записку на кирпичной стене; ничего такого – просьба позаботиться о матери, сестре и брате, а дальше вопрос посмертной судьбы: надпись могли не заметить, но она попала в кадр к военкорам, распространилась по медийному пространству, и командир распорядился выдолбить тот кирпич из стены, ему теперь быть официальной реликвией, а о матери, сестре и брате обещали позаботиться, в том числе сама Маргарита Симоньян, и имя солдата, которое, если б не кирпич, растворилось бы в цифрах статистики потерь, попало в новости отдельным сюжетом. Его звали Роман Рудаков, из Батайска.

В посмертной лотерее на кону – наверное, геройская звезда, обрастание легенды какими-то подробностями – пишут об окружении и о том, что штурмовая группа, в которой был Рудаков, отстреливалась до последнего патрона. Еще одна важная деталь, политически полезная как аргумент против того, что мобилизованных гонят на смерть вопреки их воле: Роман Рудаков был именно мобилизован, и на самом старте, в военкомате, его поймал корреспондент телевидения, и Роман ответил: «Надо родину защищать, я считаю. Ну а что делать? Либо мы, либо они. Если сейчас никто не будет защищать, они уже здесь будут», – эта фраза ложится и в недавнее путинское «отлично воюют ребята» о мобилизованных, и во все издевательские проукраинские концепции о «наших мальчиках» – смотрите, мол, документальное подтверждение, что жалеть его не надо. На очередном витке споров о «донатах ВСУ» это тоже очень кстати пришедшаяся иллюстрация – «Либо мы, либо они», формула, под которой подпишутся и те, и другие. Солдат сейчас – фигура стопроцентно политическая, человеческого измерения в ней нет, и даже зная имя, город и состав семьи, ты затаскиваешь его в лозунг, имея в виду в лучшем случае точку на политической карте, не более. Говорим «солдат», подразумеваем «армия» – государственный институт, неживой организм.

Предсмертная записка – атрибут прежде всего суицидальный, но в военном контексте, когда имя выцарапано на обгорелой стене – это такой самый наглядный знак героизма; Брестская крепость своей запоздалой шестидесятнической славой во многом обязана этим надписям, все помнят – «Умираю, но не сдаюсь, прощай, Родина». Калининградские школьники восьмидесятых (тут лично свидетельствую), посещая с экскурсиями Музей янтаря в немецкой крепости «Дона», с трепетом разглядывали полустершуюся надпись на немецком языке на внутренней стене, и знающие люди говорили, что там тоже «Умрем, но не сдадимся», и в трепете советских детей по отношению к нему никакой реабилитации нацизма, конечно, не было – слово, сказанное за мгновение до смерти, само по себе значит много и вызывает уважение вне зависимости от того, на чью пропагандистскую мельницу оно льет воду. Образец жанра в новейшее время – записка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова, найденная в погибшем «Курске» в 2000 году – «Всем привет, отчаиваться не надо»; потом Шевчук по мотивам записки напишет песню – «Знаю, нет спасения, но если веришь, жди, ты найдешь письмо мое на своей груди». Погибших на «Курске» было более сотни, но по фамилии все помнят одного – того, который оставил записку.

Понятно, что гибель «Курска» стала общенациональным потрясением в исторических условиях, принципиально отличных от того, что есть теперь, и действующими лицами той трагедии были не только моряки и море, но и государство, потрепанное девяностыми, но сохранившее советское презрение к человеку и советскую же спесь по отношению как к иностранной помощи, так и к скорбящим (недооцененное путинское «шлюхи» о женах подводников), и в прошлом году, когда на крейсере «Москва» погибло не меньше, чем на «Курске», уже можно было заметить, что затони лодка сейчас, уже в нынешнем историческом и политическом контексте – мы бы и про «концерт Кобзона» услышали, и про землю стекловатой, и много чего еще, и никакая записка Колесникова не смягчила бы сердца обличителей и проклинателей.

Кстати, а какие политические взгляды были у капитана Колесникова, точнее – существовали ли в 2000 году какие-нибудь политические взгляды, которые могли бы повлиять на отношение публики к погибшему офицеру? Условно – вел бы он блог или бумажный дневник, и раскопали бы журналисты – был фашистом, антисемитом, сталинистом, ваххабитом, – и, значит, записка его – прощальное слово людоедствующего фанатика? Не могло же быть ничего такого, и даже если бы обнаружилась какая-нибудь неприятная правда про него («зиговал в РНЕ»? «слушал Муцураева»?), едва ли она перевесила бы пронзительность записки и ужас последних часов жизни, а сейчас – и неприятной правды не надо, все и так знают, куда определить покойного.

«Либо мы, либо они» из уст участника нынешней войны – двояко это не истолкуешь. Человек в упрощенном пересказе повторяет путинские лозунги, и для пропаганды это достаточный повод воспеть героя, но все ли понимают, что без собственно войны, без того, что Владимир Путин устроил 24 февраля 2022 года, это «либо-либо» Романа Рудакова – где бы осталось? Статусом в ВК, репликой в необязательной застольной беседе, каким-нибудь разговором с телевизором. Никого бы не задело, не убило бы его самого, так бы и остался жить – с мамой, братом и сестрой (а потом – с женой и детьми) в своем Батайске, или уехал бы в Москву, да куда угодно. Дожил бы до прекрасной России будущего, и взгляды бы с возрастом, конечно, усложнил. И ничего этого не будет только потому, что Владимиру Путину понадобилось воевать.

Эта надпись на кирпиче – сама по себе убедительный и страшный антивоенный аргумент. Человек мог жить, если бы Путин не начал войну, поплачьте о человеке. Но у нас сейчас почему-то на месте антивоенного аргумента – не хуже, чем