Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

у Соловьева, людоедская трещотка, ничего кроме земли стекловатой солдату не желающая. Во многих головах образ русских как нации рабов нормально сочетается с избыточной субъектностью каждого раба, который свое рабство как-то ухитряется сочетать с прямым соучастием в преступлениях поработителей, а право судить, которое пьянит вне зависимости от политического или какого-то еще контекста, в военных условиях позволяет совмещать функции судьи и палача хотя бы на символическом уровне, и видимо, пока каждый не окажется в положении того, кого судят, не станет очевидной и идея, что в самом праве судить незнакомых и несчастных людей нет ничего хорошего, и все попытки поставить войну на службу хоть мечте о величии державы, хоть мечте о мести за это величие, ведут в один и тот же ад.

20 декабря 2023

Сюжет в жанре альтернативной истории, про развилки – мы же помним, как в 1999 году Борис Ельцин, выбирая себе преемника, колебался между директором ФСБ Владимиром Путиным и министром путей сообщения Николаем Аксененко, и вот если бы по какой-то причине состязание выиграл железнодорожник, и весь запрос на сильную руку, на вертикаль, на укрепление государства сделал бы его полновластным хозяином России (а в скобках заметим – будучи почти ровесником Путина, Аксененко имел слабое сердце и умер в конце концов в 2005 году, то есть вечного царствования в любом бы случае не вышло, и это теперь кажется колоссальным преимуществом – представьте, Путин бы умер в 2005, и какими бы теплыми теперь были о нем воспоминания), ну и по всей логике – с чего ему начинать? Потомственный кадровый путеец, человек, вся жизнь которого – одно сплошное локомотивное депо, получив мандат на авторитарное лидерство, на кого бы смог опереться, выстраивая свою вертикаль – да на железнодорожников, на кого еще, ну и дальше понятно – по должностям постепенно рассаживаются начальники дорог, вокзалов, машинисты и проводницы, а сама профессиональная корпорация становится номенклатурной кастой, этаким новым дворянством, у которого и общественный статус особенный (и, скажем, если железнодорожник что-нибудь ужасное сделает – убьет, например, кого-нибудь, суд будет к нему максимально снисходителен вплоть до условного наказания, но помимо суда будет что-то еще – условно, отберут надбавки и заставят летать самолетами), и внутрисословный понятийный кодекс. Ну и понятно – с каждым годом растет конкурс в железнодорожные вузы, и выпускники каждый год устраивают заезды на своих «гелендвагенах», понимая, что в новой жизни к их ногам падает весь мир. Безграничные возможности в сочетании с корпоративной ответственностью, в таком духе. Была бы Россия – царство железнодорожников.

Где бы в такой утопии были силовики – да, в общем, там же, где им и положено быть. Обеспечивали бы оперативное сопровождение государственных нужд, кого-то сажали бы, кого-то выслеживали, выполняли бы приказы, ни на что больше не претендуя, в конце-то концов – что такое силовое ведомство как не инструмент в государственных руках, особой фантастики здесь нет. Фантастика – это как раз то, что у нас началось после 1999 года, когда естественная аппаратная история, в которой новое первое лицо всегда будет опираться на своих, соединилась (и в общественном сознании, и в глазах само́й новой номенклатуры) с исторической мифологией, народными страхами и прочими искажающими факторами. Привилегированная каста, на которую с момента прихода к власти опирается Путин, кажется чем-то более серьезным, чем является, и предметом почти консенсуса за эти годы стало то, что эфэсбешники занимают в устройстве российского государства исключительное положение не просто потому, что Путину удобнее и логичнее опираться на них, а потому, что они действительно какие-то особенные, и без них все развалится.

Корпоративный миф – во многом советский, и недаром днем рождения корпорации считается советское двадцатое декабря, и родословная ведомства отсчитывается от Дзержинского, и сами, видимо, Лубянские (или Литейного – Путин же сам оттуда) стены своей весомостью усиливают миф. Но даже если разбирать саму родословную, требуются серьезные манипуляции, чтобы провести прямую линию от Дзержинского с Менжинским до Патрушева с Бортниковым. Так ли много общего у Чеки первых советских лет со сталинским гестапо – собственно, на поиске именно отрицательного ответа на этот вопрос строилась вся постсталинская идентичность ведомства, которому важно было доказать, что ягодо-ежовско-бериевский период был трагической аномалией, а теперь (и об этом стоит помнить нынешним поклонникам памятника на Лубянке, который и поставили в 1958 году как символ оттепельного возвращения к «ленинским нормам») все будет даже не как при Дзержинском, а как в шестидесятническом кино про него – никого не расстреливает и не пытает, сидит голодный и о беспризорниках заботится. Кино вообще в любом историческом мифе важнейшее из искусств, и стоит пересмотреть, например, «Государственный преступник» по сценарию тогда еще не разочаровавшегося Александра Галича (когда после отъезда автора картину сложат на полку, половина шуток из «Бриллиантовой руки» потеряет связь с контекстом – у Гайдая несколько ключевых сцен прямо пародируют именно «Государственного преступника»), где в главной роли положительного чекиста – иконический комсомолец эпохи Александр Демьяненко, Шурик из гайдаевских комедий, и это не просто режиссерский ход – комсомол начала шестидесятых как кадровый резерв партии действительно станет главным источником новых кадров для КГБ вплоть до руководителей ведомства – Александр Шелепин и Владимир Семичастный (оба – бывшие первые секретари ЦК ВЛКСМ), проруководившие Лубянкой почти десять лет, вполне успешно справились с демонтажом бериевской империи. Юрий Андропов, воспринимаемый как создатель ведомства в его окончательном виде (с пятым управлением, подразделениями спецназа и без ослабляющего статуса «КГБ при совете министров»), будучи партийным эмиссаром на Лубянке, фактически закончил то, что начали хрущевские комсомольцы – это было воссоздание советской спецслужбы уже действительно как инструмента в руках партии без права на дополнительные амбиции – даже когда Андропов возглавил страну, КГБ так и не смог достигнуть того системообразующего положения, каким оно было у НКВД при Берии, а исторический минимум политического или какого угодно влияния КГБ – та августовская ночь 1991 года, когда толпа на Лубянке сносила памятник. Спустя годы сложится консенсус, что сам перенос внимания толпы на памятник (а не на здание КГБ с архивами и прочим) и был большой победой чекистов, но трудно поверить в какой-то хитрый план в тех условиях – просто стечение обстоятельств, вряд ли что-то большее.

Велик соблазн, соединяя, как у нас принято, осколки советской лубянской истории с тем, что есть теперь, навесить на нынешнюю гэбуху грехи прошлых упыриных поколений, но нет же – поколение Путина, входившее в кагэбэшную жизнь при