Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

рогатые головы; ловили форель, сидели у костра на берегу стремительной, по камням скачущей речки. Плавали на пароходе, сначала по Каме до Астрахани, затем по Енисею до Дудинки… И всякий раз возвращались переполненные впечатлениями.

Затем я болела, долго лежала в больнице.

Когда главные страдания уже были позади, отступили, так сказать, и опасность миновала, мне сделалось очень тоскливо и неспокойно за сыночка. Я не могла дождаться вечера, когда он придет. Сын приходил, всегда аккуратно причесанный, в чистенькой рубашке, смущенный — в палате лежало десять женщин, и все его разглядывали. Я спрашивала, как у него дела в школе, что ел, много ли задали уроков? Приходила ли Анна Афанасьевна — моя подруга учительница, которую я попросила навещать его, обед готовить, постирать самое необходимое. Она и продукты покупала, с уроками помогала, если случались затруднения.

Уйдет сын — я в слезы: жалко его, жалко себя — очень одинокими казались тогда мне мы оба. Брала у соседок по палате книги — они мне всегда помогали, читала, иногда включалась в «палатные» разговоры. Дни тянулись медленно, ночи и того длинней. В молодости, кажется, и снов никаких не видела, спала как убитая, а тут чего только не приснится! И сны-то видятся все больше «школьные». То приснится, будто незнакомая учительница читает под кроватью книжку своим маленьким ученикам; то парнишка из пятого или шестого класса (по возрасту) чего-то украл и летом над ним должен состояться суд когда занятия в школе кончатся, а пока он исповедуется перед классом, мучительно так, слезами уливаясь, казнясь бесконечно… присмотрелась повнимательней и содрогнулась в ужасе: мальчишка тот — мой сынок!.. И опять не могу найти себе места.

Однажды в воскресенье убежала домой до вечера. Все перестирала, уборку сделала, обед сварила, выкупалась. С сыночком наговорилась. Он сбегал в киоск, купил кучу газет — читать там, в больнице. Вернулась в палату, уставшая до изнеможения, но с облегченным сердцем. Весь вечер читала газеты, а запомнилась одна только статья «Семь заповедей» — как дожить до ста лет. В ней автор говорит, за чем нужно следить, то есть как есть, пить, двигаться, расслабляться и так далее. Но все это возможно до выхода из больницы, а в жизни ни про одну из заповедей не вспомнишь — не до них сделается.

На другой день на обходе врач спрашивает; «Вас не качает из стороны в сторону? Ходите — не падаете? Мужик бы на вашем месте давно концы отдал…» А я же еще и стирала, и уборкой занималась, чуть не ползком… Сыночек и отговаривал, и помогал, но главное-то делала я! Врачу вроде бы в шутку показываю газету с «заповедями», что постараюсь взять на вооружение. Он сунул газету в карман халата, мол, освобожусь, посмотрю. А после его ухода рассказала, как «отдохнула» дома — одни ругают, другие сочувствуют. А я, чтоб поднять настроение им и себе тоже, припомнила и рассказала случай из своей жизни.

Как-то выдалось такое время, когда передохнуть некогда, и дома, и в школе, и вообще дел выше крыши… Все домашние дела запустила, постельного белья чистого нет. Прошла неделя и я перевернула простыню на другую сторону, подушку — тоже, пододеяльник терпит. Вторая неделя прошла, опять стиркой заняться было некогда, стою, думаю, а муж подошел и вроде бы шутливо, но не без язвительности сказал как отрубил «Теперь на ребро поставь!..»

А вообще-то веселого мало, как посмотрю на своих соседок по палате — все они тут не от нечего делать, — несть числа бабьим болезням и немочам…

Однажды, помню, выписали домой самую из нас молодую, лет двадцати двух. Она, в общем-то, уже обречена, но не унывала, всем настроение поднимала: то попоет, то пошутит, то… расскажет, что, мол иногда так прихватит — по полгода не встает.

Лежала тоже в нашей палате женщина, очень интересная, лет тридцати пяти. Двое маленьких детей у нее. Второй раз вышла замуж, говорит, из-за дров, иначе с ребятишками было бы не прожить (она из района была). Свекровь, говорит, сначала не приняла, потом смирилась и к детям неплохо относится.

С первым мужем жила в согласии. Мы, говорит, с ним были, как яблочко, только на половинки разрезанное. Он угадывал мои мысли, я — его. Сирота был очень хозяйственный, заботливый, я его очень жалела. Работал он на стройке, дружки стали зазывать на выпивку… Боролась с ним лаской. Помогло, но на время. Женщина та много читала, много знала наизусть — тут уж мы с ней сошлись, что называется. Очень она была глазлива на себя — страх! Встанет утром и говорит: «Сегодня оживаю. Прекрасно себя чувствую». Через час-два катается по постели от боли. Ей сделали операцию, и она уже отходила от наркоза, и троим, которым предстояла подобная операция, она рассказывала, что вовсе не больно и она прекрасно себя чувствует. И врачу на обходе ответила: «Все хорошо!» А на другой день температура под сорок! Врачи и сестры забегали, капельницы, уколы… Три дня выводили ее из тяжелейшего состояния. Полегчало.

Вспоминала, как за неделю до смерти мужа пришла она с работы, а он спит на диване — вытянулся, такой статный, высокий… Сама она была невысокая, вьющиеся черные волосы, черные глаза, губы чувственные, не полная, но плотненькая, на локтях ямочки.

— И я, говорит, подумала: если гроб, не дай Бог, понадобится, какой большой надо будет заказывать… А через неделю он утонул…

А нового мужа, как, говорит, ни стараюсь приручить, понять его душу — не могу, чужой, взгляд уплывает, и в душу заглянуть не могу.

После восьмого класса сынок заявление и документы подал в училище связи — сам так решил. Объяснил мне это тем, что закончит его, получит специальность, будет работать, чтоб поправить наши материальные дела. Правда, они у нас не из рук вон плохи были, жили, как большинство, но поскольку нам полюбилось путешествовать, то всю зиму откладывали понемногу на это удовольствие и потому жили скромнее многих знакомых, особенно он — скромнее большинства своих сверстников…

Решили, что этим летом никуда не поедем, сами сделаем ремонт квартиры, а в свободное время будем ездить за грибами и за ягодами.

Но тут нас караулило такое горе, что я едва осталась жива. Сынок мой заработал два года. Теперь живет в Приморье. А я живу с ним рядом. Он — в казарме, я — на частной квартире. Ту квартиру сдали в аренду. Что будет с нами — думаю каждый день. И каждый день