Вертикальный край света - Симон Парко

Вот что я предчувствую, если мы положимся на богатство, Соляль! Город разрастется, поглотит долины, которые лишатся своих постоянных обитателей, и лишь редкие путешественники будут заглядывать туда на выходные. А мы заживем в домах, согреваясь в собственных убеждениях. Да, город разрастется! Он разрастется настолько, что ледники Великой сначала отступят, а потом и вовсе истают…

— Нет! Не истают! Того, о чем ты говоришь, не может быть!

— Великая будет стоять на прежнем месте только летними вечерами… — Голос Гаспара снова дрогнул. — Если прислушаешься, услышишь ее безмолвные страдания, ведь она лишится льда, защищавшего ее от солнца… Ведь никто больше не споет ей гимн, ведь наше воображение покинуло долины. Вот что будет с деньгами от кварца, вот что произойдет, если мы это примем.

— Но это ужасно… Получается, ты не собираешься тратить эти деньги? Не хочешь? Тебе бы они пригодились, если верить отцу Саломону…

— Я ни за что не приму деньги с кварца! — оглушительно воскликнул Гаспар. — На городской площади я гордо положу их в правый карман, чтобы показать, чего стоит наша работа. Но в тот же вечер отправлюсь на реку в час, когда солнце опаляет вершины, и выброшу в течение чертовы деньги с кварца. Затем я поднимусь, подберу рюкзак и продолжу разгуливать по долинам, продавая настойку и книги, помогая тем, кто оказался на краю смерти в горах. Бедный и изнуренный, иногда я буду засыпать на пустой желудок, а деньги с кварца прилипнут к речному дну, но так мои ночи не лишатся снов. — На этих словах Гаспар вытер рот рукавом. Крошечная слеза катилась по его щеке.

Он скрутил две сигареты, поджег их от пламени печи и отдал одну Солялю. Длинные завитки дыма устремились к потолку. Путешественники парили на грани между сном и реальностью, убаюканные теплом и покачиванием хижины.

— Гаспар, я хотел сказать тебе одну странную вещь.

— Какую?

— Когда мы были в Каменном лесу, я шел позади и увидел в проблеске молнии… силуэт.

— Что?

— Да, прямо над тобой старика в бежевом плаще, дырявой шляпе, с причудливым лицом. Он тут же исчез, как только молния погасла.

— Хм-м-м. — Гаспар затянулся. — Наверное, это был старик Миро.

— Кто?

— Падший, о котором меня предупреждали Маша и отец Саломон. Дух, бродящий по округе.

— А кто он?

— Понятия не имею.

— Что делать, если он к нам подберется?

— Не обращать внимания.

— Легко сказать!

— Это всего лишь падший. Он здесь, но его нет. Только ты наделяешь его сущностью. Нужно попросту предоставить его этой призрачной жизни: если он явится к тебе, игнорируй. Будет настаивать — прояви вежливость, предложи еды и питья, выслушай, но не вмешивайся, отвечай короткими незначительными фразами.

— А если он не отстанет? Если проявит агрессию?

Гаспар расстегнул рубашку, показал амулет, снял его с шеи и протянул Юнцу, чтобы тот успокоился:

— Тогда покачай этим перед его лицом. Маша говорит, что он якобы исчезнет.

Соляль взял амулет, надел его на шею и зевнул.

— Что ж. Мне… мне хочется спать, Гаспар.

— Конечно, надо укладываться. Завтра будет длинный день.

Гаспар подбросил дров в печь, и путешественники устроились в кроватях.

* * *

Тревожные сны, высотный бред, снежная поступь в небесах. Невозможно уснуть. Блуждающие вспышки. Трещат стены, свистит ветер, качается крыша, путаются одеяла. Не хватает воздуха. Сердце колотится, ищет кровяные клетки, голове тесно, мозг вопит о помощи. Тошнота. Блевануть прямо сейчас в черное небо. Мешки под глазами, серый цвет лица, окоченевшие руки и ноги. Бессонная усталость. Тело охвачено волнением, стены хрустят, печка потрескивает, падшие завывают, тени бродят в ночи. Вдруг густеет какая-то форма, она подходит к изножью — дрожащий от холода старик в бежевом плаще, с синим лицом, пустыми орбитами, искаженными чертами. Он тянет, тянет одеяло:

— Отдай одеяло, отдай одеяло, снаружи так холодно, так холодно! Отдай одеяло!

Старик исчезает. Звезды светят внутри. Не хватает воздуха. Куда он делся? Блевануть прямо в черное небо. Определенно, надо спускаться. Радуга — о, наконец хоть какие-то цвета. Но нет, снова ночь. Уснуть несмотря ни на что. Начинает рассветать — рано, слишком рано…

XIV. Одряхление душ

Весь мир — белый. Ветер чуть утих под утро, забрезжил свет, но снегопад продолжался. На поясе Соляля позвякивали карабины, он наблюдал, как Гаспар осторожно лезет над Насестом, опираясь преимущественно на правую руку. Иногда сверху сыпались горсти пухляка прямо на плечи, тут же исчезая сверкающей россыпью. В такие моменты нужно крепко зажмуриться, вцепиться в склон и ждать, пока все закончится, затем отряхнуть лицо, влепить себе пару пощечин, чтобы прийти в чувство, и взбираться дальше, медленно продвигаясь к уступу. Регулярный холодный душ из снежинок бодрил Соляля. Каждая упавшая пригоршня отгоняла сонливость, на мгновение стирала свинцовую тяжесть в голове и возвращала к суровой реальности скалы. Казалось, Гаспар набрался за ночь энергии: он насвистывал странные мелодии, иногда прерывался, оборачивался к Юнцу и говорил:

— Великий день, сегодня великий день, мы покорим небеса!

Он ловко взобрался на выступ над Насестом, забрал вправо и оказался на удобном небольшом плато. Снова приняв серьезный вид, он потер руки и объявил Солялю:

— Мы пришли. — Он посмотрел в небо и показал пальцем: — Видишь, там наверху гранит чуть светлеет? Это и есть уступ, о котором говорил отец Саломон.

— Хорошо. Что теперь?

— Я поднимусь на несколько метров, закреплю крюк, уйду чуть вправо, доберусь до уступа, где установлю еще одну страховку. Ты стой тут: если сорвусь, крепко упрись ногами в землю, чтобы смягчить удар.

Соляль кивнул, и Гаспар начал восхождение. Он довольно быстро залез к уступу, где закрепил второй крюк и продел сквозь него страховочную веревку. Затем он положил сумку на выступ, достал ледоруб и принялся очищать снег, добираясь до гранита.

Шли часы. Соляль стоял на месте, на морозе, практически подвешенный над пропастью. Одежду покрывал снег, который он не переставал отряхивать. Небо оставалось равномерно белым, снежинки стирали время, казалось, будто минуты коченели в пространстве. Иногда пролетала галка, словно мимолетная тень, напоминающая двум мужчинам, что нижний мир животных и людей по-прежнему существует. Гаспар терял терпение за возней на утесе. Он очистил от снега всю поверхность, рассматривая камень, который упорно оставался гладким — лишь изредка его пересекали линии льда.

— Ничего, ничего, ничего, Саломон! Ни черта нет на твоем уступе! Лишь гранит и мороз!

Лишь гранит и мороз… гранит и мороз… гранит и мороз… Эти слова отзывались эхом и исчезали, поглощенные, как и любая другая человеческая речь, непобедимой горной тишиной.