Вертикальный край света - Симон Парко

каминных труб длинными завитками, и снами волков, которые свернулись в глубине своих нор и с испугом грезили о чудовищных образах полулюдей, полуволков. Вдалеке она слышала вой стаи — пение ее предков. В жилах леденела кровь: Мойра вспомнила о диких бесконечных ночах, когда голод пожирал ее изнутри. Она думала о великих кровопролитиях и о зове плоти. Связки рвались, кости хрустели, в горло брызгала горячая кровь, мышцы сжимались. В то время никакой контракт не связывал ее с людьми, в ту эпоху она была волчицей, а не собакой, волчицей вольной в долине, волчицей вольной в кровавой литании. Они — стая, тень самой смерти, накрывшей долину,

и клыки ночи.

ВСЕ ВОСХОДЯЩЕЕ ВОССОЕДИНИТСЯ

XI. Иней и камень

Поговаривают, будто у гор нет души. Будто они лишь груда неподвижных камней, смехотворные неровности на поверхности глобуса, рога Земли.

Поговаривают, будто гора — это пустыня, приобретающая лишь те значения, которыми наделяет ее человек. Они утверждают, что весь ее образ сводится к зеркалу, показывающему человеку недостижимый идеал, собственную фантазию или лицо, которое лишь он один желает видеть.

Поговаривают даже, будто гор вовсе не существует.

Будто их нет без людского взгляда, будто они не могут воплотиться без оживляющего присутствия духа, который приводит их в движение и боготворит.

Приближаясь к подножию Великой в полной темноте, Гаспар плевать хотел на все эти бредни. Он-то знал, что каждая великанша обладает собственной душой, то есть особенным характером, причудливой атмосферой, которые не зависят от человеческого восприятия. По своему опыту Гаспар мог утверждать, что черты той или иной вершины влияют на темперамент людей и животных: например, на пике Штандарта округлые скалы являют мощь, но при этом демонстрируют долю смирения и даже нечто, что можно принять за гостеприимные объятия. В Лощине водопадов камень оранжевый, склон пологий, а трава сочная и ароматная. Хребты окружают пастбище, посреди которого блестит голубоватая жемчужина — горное озеро. Там, в щедрой зелени, прячутся тысячи насекомых, и сытые здоровые овцы с бойким взглядом бродят по округе. Там хочется остаться, покататься по траве и написать живительные стихи. Разве не это называется душой горы, спрашивал себя Гаспар. Разве это не впечатление, влияние или особая энергия, исходящие от массива?

Если это так, то Великая обладала исключительной душой. Гаспару никогда не удавалось описать то двойственное чувство, возникающее внутри при виде ее: эта необъятность, длинные череды валунов, провалы, склоны и трещины вызывали одновременно приятное эстетическое восхищение и ощущение ужаса. Временами он усматривал в Великой воплощение идеальной формы, совершенную архитектуру, но всего через несколько секунд видел перед собой лишь гигантский стержень с зияющими черными дырами, дробленый камень, груды щебня — уродливое и беспокойное чудовище. В этих долинах животные отличались тревожностью: глаза овец были красные, налитые кровью, время от времени звери в резком порыве избирали странные маршруты, после чего бросались в бездну, где их тела разбивались о скалы и приземлялись прямо у ног стариков, которые перекладывали всю вину на духов, обитавших в ущельях. Здесь больше нет волков. Суслики и те сбежали. Казалось, только стервятникам по сердцу такие вершины, правда, те в них тоже не гнездились. Созерцание Великой — это сладкий кошмар, и охватившее душу отчаяние объясняется, наверное, тем, что гора всей своей необъятной бесконечностью напоминает человеку о его посредственности и, пожалуй, ничтожности.

Но Великая — это не напоминание об аде, а человек не ничтожество, подумал Гаспар. Он так же велик, как и вершины вокруг! Стоит ему только столкнуться в битве с отвесной скалой, перебраться через уступ над Насестом — тот самый уступ, где покоится духовный кварц, — как гора перестает казаться врагом и превращается в союзника.

Там, прямо над хижиной, можно услышать мелодию, спускающуюся с самых небес. Прозрачные ноты стекают по коже и проникают в тело, отчего на душе легчает и пробуждается великая радость. Человек дрожит, на глаза наворачиваются слезы, в голове рождаются слова — причем не просто слова, а поэмы, сыплющиеся сверху от ангелов, о которых иногда рассказывают книги в «Берлоге», заточив их в бумагу и кожаный переплет. Соляль слышит их, даже не прочтя ни строчки.

да там

поэмы сыплются с небес

и Великая обращается в вечность,

вестник богов.

Она увлекает его ввысь, словно помогает достичь самой благородной и бесконечной части его самого. Ее очертания вещают о мире, который построен по иным законам, чем существование внизу. Она воплощает настолько тонкую истину, что Гаспару не удается ее познать, и именно поэтому он возвращается к Великой — чтобы расслышать тихий шепот, увлекающий вверх, испытать возникающее и внезапно исчезающее вдохновение в ледяном коридоре.

Гаспар думает об ангелах,

и мрак сгустился над миром,

вязкая темнота склеивает между собой окружающие формы: руки смешались с землей, земля — со скалами, а скалы — с небом. Человек вплетается в огромное тело мира. Чтобы прозреть, ему придется дождаться, пока лучи солнца разбавят ночь и обнажат контуры материи.

Гаспар думает об ангелах,

и мрак сгустился над миром,

без света остается лишь брести с фонариком на лбу. Гаспар идет впереди, чуть за ним — Соляль, обернувший вокруг торса старую веревку. Карабины звенят, ударяясь о бедра, на сумках висят каски, пара кошек и два ледоруба, закрепленных крест-накрест.

Они бесшумно собрались посреди ночи. Огонь в печи еще потрескивал, Изе с Виком спали, только отец Саломон бодрствовал и поджидал их у порога, укутавшись в дубленку. С серьезным лицом он достал крест, приложил его ко лбам путешественников, а затем, не сказав ни слова, распахнул дверь. Благословленные ржавым распятием, они отправились в экспедицию под Млечным Путем.

Они брели уже три часа, когда небо едва посинело и начало прорисовывать контуры Великой. Как только первые лучи коснулись вершин, Гаспар остановился на ковре из сухой травы — одном из последних до морены, — достал все необходимое, чтобы приготовить кофе, и протянул дымящуюся чашку Солялю, куда Юнец тут же окунул кусочек печенья. Тепло кружек проникало через пальцы, сочилось сквозь поры в тело. Впереди просыпалась Великая, одетая в зимнее платье: казалось, она потягивается на солнышке и ледниковый панцирь вот-вот треснет. С каждым лучом стена простиралась все дальше и выше: у подножия лежал снег, над ним резко устремлялись вверх побелевшие ото льда скалы, словно небо засасывало их.

— Откуда зайдем? — поинтересовался Соляль, указывая на гору.

— Где-то через час мы должны добраться до сугробов. Придется надеть шипы и