Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг. - Татьяна Всеволодовна Носенко

его послы проявляли мало интереса к таким встречам. В то же время, когда случайные обстоятельства сталкивали представителей СССР и Израиля, они не избегали чисто человеческого общения. В феврале 1971 г., выходя из задания сената на Капитолийском холме, Добрынин и Рабин оказались рядом, ожидая прекращение дождя. Их незапланированная беседа продолжалась более 20 минут[211].

Для получения информации об Израиле советская сторона использовала любые, самые нетривиальные способы. В Израиль наезжал, например, Виктор Луи — личность одиозная, об интригующихся деталях карьеры которого до сих пор мало что известно. Официально он являлся московским корреспондентом английской газеты «Ивнинг стар», но, по-видимому, был тесно связан с КГБ и исполнял роль секретного агента во время поездок за границу. Так, например, в июне 1971 г. он оказался в Израиле. Его миссия, в интерпретации западных наблюдателей, должна была выглядеть как зондаж возможностей восстановления отношений с Израилем, что в свою очередь должно было стать средством давления на Садата, выходившего из-под контроля СССР[212].

У Советского Союза и у Израиля сохранялась заинтересованность в получении информации «из первых рук» о позиции по тем или иным вопросам. Это подталкивало стороны к установлению негласных контактов в расчете на то, что постепенно они могут передвинуться на официальный уровень и привести к возобновлению нормальных отношений. К установлению прямых советско-израильских контактов, как пишет Е.М. Примаков[213], подталкивал и новый президент Египта А. Садат, считавший, по-видимому, что это будет способствовать продвижению арабской позиции. В своей книге Евгений Максимович, будучи непосредственным участником событий, подробно описал весь процесс установления первого секретного прямого канала связи с израильским руководством[214]. Решение по этому поводу принималось на заседании Политбюро ЦК КПСС (5 августа 1971 г.), т. е. установление контактов с Израилем рассматривалось как важная внешнеполитическая акция. Повышенная секретность, которую обе стороны тщательно соблюдали в этом диалоге, кажется сегодня преувеличенной. В отечественных публикациях вплоть до выхода книги Примакова в 2006 г. о секретных контактах с Израилем в 1970-х гг. практически не упоминалось. Правда, они были довольно подробно описаны в книге известного израильского журналиста М. Зака «Сорок лет диалога с Москвой», вышедшей на иврите в Тель-Авиве в 1988 г. Однако даже и этот хорошо осведомленный автор не знал о самом первом, глубоко законспирированном посещении Примаковым Израиля в конце августа 1971 г. и его встречах с Г. Меир, А. Эбаном и М. Даяном.

Закрытый характер этих встреч объяснялся общим курсом советской ближневосточной политики. В тот период, когда Советский Союз официально выступал на стороне «жертв агрессии» — арабских стран, противостоявших «преступному израильскому агрессору», когда сохранялся в силе принцип трех «нет», закрепленный в Хартумской Декларации арабских стран (август 1967 г.)[215], любые контакты с Израилем рассматривались бы арабами как предательство со стороны СССР. Такой маневр трудно было бы объяснить и советской общественности, приученной клеймить «империалистическое по природе его внешней политики государство Израиль как орудие на службе неоколониализма»[216].

Для Израиля на том этапе «втягивание» Советского Союза в процесс урегулирования было желательной целью. Г. Меир сетовала в своих воспоминаниях, что ей так и не удалось убедить госсекретаря Роджерса в необходимости «привлечь русских к ближневосточному урегулированию», хотя она очень стремилась добиться этого[217]. Израильское руководство отдавало себе отчет в том, что достигнутый СССР уровень влияния в соседних с Израилем арабских странах можно было бы использовать в переговорах с ними. В то же время, израильтяне, видимо, тоже не стремились афишировать контакты с советскими представителями: слишком много негативных эмоций накопилось в стране и от советской антиизраильской пропаганды и от советской политики в отношении еврейского населения. А главное, Советский Союз, вооруживший арабов, пославший своих солдат воевать против молодого еврейского государства, воспринимался в Израиле как один из основных виновников затяжного конфликта. Даже в израильском руководстве были те, кто высказывался против секретных встреч с «гостем» и вообще против дипотношений с Советским Союзом[218].

До октябрьской войны 1973 г. состоялось три секретных встречи Е.М. Примакова с высшим руководством и другими представителями Израиля — в августе 1971 г. в Тель-Авиве, в октябре 1971 г. в Вене и в марте 1973 г. также в Вене. Предложения, с которыми советский представитель приезжал на эти встречи, наглядно свидетельствовали о развитии советской позиции по вопросам урегулирования конфликта, о переоценке предыдущих подходов под влиянием новых факторов в региональных отношениях, а также в связи с начинавшимся процессом разрядки в советско-американских отношениях.

Важной подвижкой в пользу Израиля стал постепенный отход Москвы от определения его границ в соответствии с резолюцией ООН от 1947 г., проявившийся сначала в ряде публикаций в ведущих советских газетах и журналах в1970 г. Уже при первой встрече с израильским руководством Примаков указывал, что претворение в жизнь резолюции 242 СБ ООН предполагает резкое расширение границ Израиля по сравнению с теми, в которых было, по решению ООН, создано это государство[219]. В начале осени 1971 г. СССР выступил с планом политического урегулирования ближневосточного кризиса. Он предполагал двухэтапный вывод израильских войск с оккупированных в 1967 г. территорий и объявление о прекращении войны и установлении мира уже после первого этапа, что также представляло собой развитие советской позиции в пользу компромиссного решения. Концепция двухэтапного ухода Израиля с арабских территорий находила в тот период поддержку и у Киссинджера, который в соперничестве с госсекретарем Роджерсом стремился перевести в «свой» канал не только ближневосточные дела, но и всю проблематику советско-американских отношений. В конце сентября 1971 г. Киссинджер специально встретился с находившимся в США на сессии Генассамблеи ООН Громыко, чтобы обсудить возможности осуществления первой стадии ближневосточного урегулирования до президентских выборов в США в ноябре 1972 г., а второй — вскоре после выборов[220]. Он же сообщил о выдвинутой советской инициативе израильскому послу в Вашингтоне И. Рабину[221]. Это усиливало интерес израильского руководства к встречам с Примаковым, проводившимся по секретному каналу.

Одной из козырных карт в ходе переговоров с Израилем советское руководство считало, как пишет Е. Примаков, предложение о мерах по обеспечению международных гарантий безопасности границ Израиля и свободы судоходства по всем морским путям этого района. Советские предложения базировались на использовании механизма ООН[222]. Однако Израиль, по опыту предыдущих десятилетий не доверявший международному сообществу в обеспечении своей безопасности и рассчитывавший сохранить послевоенный статус кво на длительную перспективу, не проявил интереса к этим предложениям. Давая инструкции своим представителям на переговорах с русскими, Меир говорила: «Главная цель встречи — хорошо объяснить ему (Примакову — Н.С.), чего мы хотим и чего мы не хотим. Втолковать ему, что мы хотим мира, но не