Женщины в бою - Анна Ларсдоттер

зимой 1808/09 года: «Одна из солдатских жен, которой предстояло вот-вот разрешиться от бремени, к вечеру отошла от толпы и легла в снег, немного в стороне от дороги. Супруг ее остался вместе с ней, и среди наших людей я услышал пару преждевременных замечаний, что эти двое обрели вечный покой. Отстать от маршевой колонны в такую погоду означает верную смерть, так что вскоре мы перестали о них думать. Но, к своему изумлению, немного позже я увидел женщину снова (сам я находился в последних рядах нашего отряда). Она спешила вперед вместе с мужем, сжимая в объятиях ребенка, которого только что родила».

Но в связи с этим же отчаянным отступлением Харрису вспоминается и другая женщина с маленьким мальчиком. Они были так измождены, что не смогли больше следовать за обозом, упали и умерли на месте. Харрис всю жизнь не мог забыть этого зрелища.

Жена одного из офицеров, Марианна Янг, размышляла о неизменно плохих условиях жизни солдатских жен, которых описывала с немалой долей презрения: «Ее можно встретить в Турции, в Индии, в английском гарнизонном городке или на восточном базаре — кажется, ничто не в силах изменить ни ее привычек, ни ее манеру держаться и одеваться. Сколько бы она ни пробыла в тех местах, она не научилась ни единому слову их языка, как бы ни палило солнце, она продолжает под него подставляться, как бы ни был грязен базар, посреди него будет стоять жена английского солдата, орущая и торгующаяся за все подряд».

Можно было бы предположить, что у Янг и других офицерских жен жизнь была несколько проще, а в отдельные периоды, возможно, даже оказывалась весьма приятной. Например, жена подполковника Эдварда Карри, Энн-Мэри, во время испанского похода красовалась в соломенной шляпке под зонтиком, верхом на муле и с маленькой собачкой на коленях. Рядом шла ирландская нянька с младенцем на руках. За ними следовала коза, служившая передвижной молочной кухней для малыша. Но, разумеется, и на долю офицерских жен выпадало немало горестей и лишений. Муж Энн-Мэри Карри погиб в битве при Ватерлоо, оставив ее еще одной вдовой среди тысяч и тысяч других: без средств к существованию, одну с тремя маленькими детьми.

О безбородом солдате царской армии. Наполеоновские войны 1800–1815 гг.

«Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; в шестнадцать достигла цели своей»[21].

Из мемуаров русского солдата Надежды Дуровой

Надежда Дурова (1783–1866).

После сражения при Ватерлоо британский капитан Генри Росс-Левин тридцать второго пехотного полка заметил среди павших на поле боя французских солдат женщину. В своих военных мемуарах он описывает ее довольно сдержанно: одета в мундир и панталоны из нанки (хлопковой ткани желтовато-бурого цвета, из которой чаще всего шили солдатскую форму). Пуля пробила голову навылет. Свидетельство капитана подтверждает, что даже в XIX веке в европейских армиях встречались переодетые женщины-солдаты.

Была в войсках русского царя такая женщина, вписавшая свое имя в историю. Как и Джон Кинкейд из 95-го стрелкового полка, Надежда Дурова написала книгу воспоминаний о войне с Наполеоном, где она сражалась в кавалерии, сначала под именем Александр Соколов, а затем — Александр Александров. Мемуары Дуровой «Записки кавалерист-девицы» (1836) — одна из первых автобиографий, опубликованных в России. Это полноценное литературное произведение, где Дурова рассказывает, как в 1806 году сбежала из дому и поступила на военную службу, а потом провела много лет в военно-полевых условиях, по большей части в западных областях необъятной Российской империи.

Как и сэру Кинкейду, Дуровой нравилась армейская жизнь. Но для нее все лишения перевешивала вовсе не социальная общность. Дуровой нередко приходилось терпеть насмешки и обидные словечки от сослуживцев, ее дразнили за скромность и отсутствие усов. Дурову постоянно подозревали в том, что она женщина. «Если бы у меня была жена такая скромная и стыдливая, как ты, я целовал бы ноги ее; но если б с такими же качествами был сын мой, я высек бы его розгами»[22], — без обиняков заявил ей как-то офицер.

Дурова сбежала на войну, потому что ей хотелось, по ее собственному признанию, «выйти из сферы, назначенной природою и обычаями женскому полу»[23]. Ей нравилась жизнь под открытым небом, в походах, и поначалу она использовала любую возможность, чтобы улизнуть из лагеря и отправиться изучать окрестности. «Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе, в сердце!»[24] — пишет Дурова. И, несмотря на восторженный слог, читатели последующих поколений понимают — она утверждала это всерьез.

Даже сражения, выпадавшие на ее долю не так уж часто, укрепляли в ней чувство собственной силы и независимости. Как радовалась Дурова, когда ее полк наконец выдвинулся из России на войну. Безудержно, если не сказать, бездумно бросалась она в атаку, беспокоясь больше о коне, нежели о себе самой. Она поражалась собственной храбрости и вспоминала, как в детстве мечтала об опасностях, которые ее сверстники боялись вообразить. Единственное, что страшило ее, когда она была маленькая, это постоянные вспышки гнева ее матери. Как-то раз ее эмоционально неустойчивая мать, родом из состоятельной украинской семьи, выбросила дочку из окна экипажа, решив, что та слишком громко кричит. С отцом-офицером отношения у Дуровой складывались лучше. После случая с экипажем он отдал дочь на воспитание своему денщику, Астахову. Выросшая среди военных, Дурова выбрала, возможно, самый естественный для себя жизненный путь. По ее собственным словам, любимой игрушкой в детстве был для нее незаряженный пистолет.

Какие еще возможности предлагала судьба русским дворянкам, не желающим проводить жизнь взаперти на кухне и в салонах? Вариантов существовало ничтожно мало: можно было стать гувернанткой или учительницей в каком-нибудь пансионе для девочек (но такие школы были редкостью). Или посвятить свои дни визитам к другим дамам своего круга, бесконечным беседам, музицированию и вышиванию. Отправиться куда-либо женщина могла лишь с разрешения супруга или отца (и желательно в их сопровождении). Оставался вариант уйти в монастырь, но большинству такое существование представлялось еще более несвободным и ограниченным, чем замужество и материнство.

Если верить мемуарам Надежды Дуровой, ей было шестнадцать, когда она, переодевшись мальчишкой, покинула родовое поместье у подножия Уральских гор. Однако исследователи пишут, что ей было двадцать три и у нее уже имелись муж и ребенок. О том, кем они были и что с ними случилось, Дурова в