Законная добыча - Саша Кей

Но всегда есть исключения, а я понятия не имею, какая у меня лично переносимость яда, и проверять на себе мне очень не хочется, тем паче, что скорая сюда вряд ли доедет.

И я делаю то, что говорит Сафаров просто потому, что он говорит уверенно, будто знает, что делает, в отличие от меня, буквально парализованной от страха.

Змея всё ещё не опускает свою клиновидную голову, не похоже, чтобы её беспокоил или отпугнут свет фонарика. Я ни черта не знаю о пресмыкающихся.

Амир делает несколько плавных шагов в нашу сторону.

Я не понимаю, что он собирается делать.

— Замри, — негромко повторяет он.

А я впервые в жизни понимаю, что стоять не шевелясь очень сложно.

Мне плохо видно самого Сафарова, из-за света фонарика, направленного на меня, я, скорее, угадываю очертания его фигуры, да и перед глазами всё расплывается, не от страха, не то от подступающих слёз бессилия.

Замечаю только замах Амира. Его рука молниеносно взмывает вверх, занося какой-то тёмный тонкий предмет. Палка? Лом? Не могу думать. Я вся сосредоточена на том, чтобы остаться на месте, а не рвануть в сторону, напугав змею.

Следующее движение Сафарова заставляет телефон с фонариком дрогнуть, отчего пятно света резко смещается, скрывая в темноте змею и провоцируя этим скачок адреналина в моей крови.

Прежде чем я успеваю закричать от ужаса, Амир резко, словно клюшку для гольфа, опускает то, что у него в руках.

Глухой стук, шорох комьев земли, вспаханный чем-то неизвестным, шуршание кустов вдали.

Фонарик снова освещает место у моих ног, и там больше никого нет.

Воздух вырывается из лёгких со свистящим звуком. Меня начинает трясти, в горле булькает подступающая истерика. То, как спокойно Сафаров втыкает в рыхлую влажную землю своё орудие, оказавшееся на вид, чем-то вроде длинного засова от двери, меня подкашивает окончательно.

Тело больше не может противиться приказам мозга и делает неконтролируемый шаг назад. Под невысокий каблук попадает что-то твёрдое и гладкое, нога едет, и я заваливаюсь назад.

Всё происходит мгновенно.

Секунда, и я с размаху шлёпаюсь пятой точкой на землю. Ногу, подвернувшуюся под меня, простреливает резкая обжигающая боль в щиколотке, но тут же отступает, оставляя после себя ноющее ощущение.

Да когда же этому будет конец?

Я больше не могу сдерживаться.

Из груди вырывается почти вой, переходящий в надрывные рыдания.

Подошедший ко мне Амир, протягивает руку, но я отталкиваю её.

— Убери лапы! — сквозь всхлипы, выкрикиваю я. — Убери! И сам убирайся! Ненавижу тебя! Всё это ненавижу! Всё из-за тебя!

Игнорируя мою истерику, Сафаров опускается передо мной на корточки, видимо, чтобы подставить плечо, но я луплю его, куда придётся, в том числе и по ране, но он всё равно сильнее. Амиру удаётся привести меня в вертикальное положение, но я не могу наступить на ногу. Больно. И я реву ещё громче.

Я устала! У меня больше нет сил бороться!

За что мне это?

Что я такого сделала?

Чем я заслужила всё, что со мной произошло за последние два дня?

Сафаров встряхивает меня:

— Прекрати! — но это только усугубляет истерику. — Надо зайти внутрь. Хочешь ещё на кого-нибудь наткнуться?

Но уже всё равно, и, поскольку добровольно идти я отказываюсь, а прыгать на одной ноге можно только так, Амир взваливает дрыгающуюся меня на плечо.

Меня не останавливает даже риск упасть.

Затащив в предбанник и усадив на грубую деревянную лавку, Сафаров достаёт с притолоки спички и блюдце с огарками. Зажигает пеньки свечей и заходит в парильню. А я не могу успокоиться. Для меня всё это слишком. Мне даже дышать сложно, я открытым ртом набираю воздух, пропитанный запахами дерева, веников и пыли, и мой плач переходит в икоту, сотрясающую тело. Щиколотка пульсирует, и любая попытка поставить ногу на ступню, кончается новым приступом боли и новым витком истерики.

Я так погружаюсь в свои переживания, что не замечаю, как возвращается Амир.

Вода выплеснутая мне в лицо из ковшика, вышибает из меня дух, не хуже пощёчины. Её затхлый запах забивает нос, снова приводя меня в ярость:

— Сволочь!

Сафаров явно не чувствует вины за гадкий поступок:

— Думаешь, сейчас самое время поплакать?

Куда ему понять?

Отворачиваюсь от него, вытирая лицо рукавом грязного пиджака.

Амир снова достаёт телефон и выходит за порог.

Я слышу его голос, похоже, ему удалось дозвониться до кого-то.

— Дим, мы застряли на дольнем кордоне. Нет. Нет, не смогу. Она не может идти, а я далеко не унесу в таком состоянии. Нужно. И побыстрее. Лёшке скажи, чтобы взял квадрик, тот, с фонарями. Воды если только. И разбудите деревенского фельдшера, пусть в доме ждёт. Ничего, ему хорошо заплатят.

Я в отупении слушаю эти распоряжения.

Опять я возвращаюсь туда, откуда всё началось.

Неужели я никогда не смогу вырваться? И как долго будет длиться это самое никогда? Того, что я сегодня насмотрелась… достаточно, чтобы подписать мне приговор.

Скрип деревянных половиц предбанника возвещает о возвращении Сафарова.

Меня начинает потряхивать уже от холода. Особенно мёрзнет там, где вода пропитала одежду.

Амир снимает куртку и набрасывает мне на плечи.

Она нагрета его телом, и ненадолго мне становится теплее.

Сафаров ощупывает повреждённую щиколотку, причиняя новую боль, но мне и без него ясно, что там. Растяжение. Лишь бы не разрыв. Уже начинается отёк.

Я позволяю снять с себя босоножку, это единственное, что мы можем сейчас сделать. Повязку наложить не из чего. А возвращаться до автомобильной аптечки далеко.

— Нас заберут через полтора часа, — снисходит Амир до объяснений.

Голос у него усталый, но мне его не жалко.

Даже несмотря на то, что я вижу, как его светлая футболка начинает пропитываться кровью в том месте, где у него повязка.

Вряд ли из моих ударов, скорее, потому, что он волок меня на себе.

Но его об этом никто не просил.

— Ты не успокоишься, да? Пока меня не убьют? Не сам, там твои враги, или дикие звери, или ещё кто-то, да? — цежу я. — Ах, ну да. Я даже не баба и вообще не человек, видимо. Когда ты пообещал мне ад, ты не соврал.

— Я не это имел в виду.

— А мне и того хватает! Какое моральное право есть у тебя, чтобы распоряжаться моей жизнью? — мне уже плевать, что я, возможно, говорю лишнее. После того, что я несла в машине, после всех этих событий, после попытки убийства на моих глазах, я просто больше не могу молчать. — Тебе доставляет удовольствие мучить тех,