Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

По всему видно было, что он готов сотрудничать с «царскими сатрапами» и дальше. Важного арестанта перевели из Киева в Петербург, в Петропавловку… Через два месяца ценнейший информатор был найден мертвым в камере Трубецкого бастиона. По официальной версии – повесился на собственном полотенце.

Причины, побудившие отчаянного революционера пойти на предательство и самоубийство (если это было самоубийство), нам доподлинно неизвестны. В исторической литературе господствует версия обмана и раскаяния. Якобы хитроумные жандармы обольстили его сказками о том, что в их ведомстве сочувствуют идеям социалистов и даже готовы вести совместную борьбу против самодержавия. Впрочем, точно такие же истории рассказывают и о других «бомбистах», пошедших на сотрудничество с властью: о Сергее Дегаеве, об Иване Окладском. Интересно, однако, что гибель Гольденберга совершилась вскоре после того, как о сделанных им разоблачениях стало известно малоприметному сотруднику Третьего отделения Николаю Клеточникову.

В мемуарах уцелевших народовольцев, как и в советской историографии, образ Клеточникова окружен ореолом героизма. Считается, что он был внедрен в Третье отделение по инициативе главного конспиратора «Народной воли» Александра Михайлова и с риском для жизни поставлял собратьям по революционной борьбе ценнейшую информацию из вражьего стана. Однако в однозначно героической трактовке образа Клеточникова есть основания усомниться.

Мелкий чиновник без особых дарований, Клеточников приехал в Петербург в поисках места в октябре 1878 года и в январе 1879 года был принят на службу в Третье отделение агентом наружного наблюдения, проще говоря – филером. К этой работе по близорукости оказался малопригоден и в марте того же года переведен в так называемую Третью экспедицию, ведавшую секретной агентурой, на должность «чиновника для письма», где получил доступ к самой секретной документации. До появления в Питере никаких связей с революционным подпольем у Клеточникова не было. Его знакомство с Михайловым состоялось, если верить мемуарным источникам, только в декабре 1878 года. И вот, будущий создатель народовольческой конспирации доверяет важнейшую операцию – внедрение в стан врага – человеку малознакомому и не имеющему революционного прошлого! В это трудно поверить. Тем более что никакой «Народной воли» в это время еще не существовало, а ее предшественница, «Земля и воля», была организацией аморфной, не имеющей ни единого руководства, ни четкой программы действий.

Несомненно, что с того момента, когда «Народная воля» оформилась и приступила к действию, Клеточников тесно сотрудничал с ее руководством, раскрывая тайные планы властей, благодаря чему полиция все время на шаг отставала от преследуемых террористов. Так было после покушений на железной дороге, когда всем основным их участникам удалось скрыться, так было после страшного взрыва в Зимнем в феврале 1880 года… Но как руководители политического сыска в течение полутора лет могли не замечать систематической утечки сверхсекретной информации? А если замечали, то почему не нашли канал утечки? Ведь в Третьей экспедиции служило не так уж много чиновников, имеющих доступ к секретным бумагам.

Эти неувязки исчезают, если предположить, что Клеточников, пользуясь современной терминологией, работал под контролем. И даже больше: его использовали (скорее всего, «втемную») для «слива» информации и для установления контакта с революционерами. Влиятельные силы в Третьем отделении, а после его упразднения летом 1880 года – в Департаменте полиции, вовсе не спешили с ликвидацией народовольческого подполья. Странная судьба Гольденберга наводит на мысль: он погиб, потому что его разоблачения грозили «Народной воле» полным разгромом. А этого не хотели ни революционеры, ни те, кто по должности призван был вести с ними непримиримую борьбу. Поэтому борьба и велась таким странным образом: с постоянным запаздыванием на один шаг…

Сотворение провокатора. Мирский, Рачковский

18 ноября 1879 года столичные газеты наперебой рассказывали читателям о результатах завершившегося накануне судебного процесса. «Ровно в 10 часов 20 минут вечера вошел суд. Все встали. Воцарилась тишина. Председатель громким голосом прочел резолюцию, которою признаны виновными: номер первый – Мирский – в принадлежности к социалистско-революционному сообществу, имеющему целью путем насильственных мер ниспровергнуть государственный общественный строй, в покушении на жизнь шефа жандармов… За означенные преступления суд постановил… Мирского подвергнуть смертной казни». Газетчики не могли не отметить красочную деталь: «Все подсудимые одеты в черные сюртуки, а Мирский – во фрак».

Главному подсудимому можно простить это франтовство: молод еще, двадцать лет всего. Леон Филиппович Мирский, дворянин польского происхождения, бывший студент Медико-хирургической академии. Полутора годами раньше был арестован за участие в революционной пропаганде. В январе 1879 года выпущен на поруки. К этому времени этот мальчик «из хорошей семьи» уже свел знакомство с проповедниками терроризма, будущими создателями «Народной воли» А. Д. Михайловым и А. Н. Морозовым. Поэзия убийства захватила его душу. Перед юношеским взором носились образы недавнего прошлого: дева-Немезида Вера Засулич стреляет в градоначальника Трепова, красавец-офицер Кравчинский закалывает кинжалом шефа жандармов Мезенцева… И он решает совершить деяние, не менее импозантное.

О покушении Мирского подробно рассказывает прокурор Петербургской судебной палаты В. К. Плеве в донесении Александру II. «13 марта 1879 г., около часа дня, в то время, когда шеф жандармов генерал-адъютант Дрентельн… проезжал в карете вдоль Лебяжьего канала по направлению к Дворцовой набережной, какой-то молодой человек, скакавший в карьер на темно-гнедой лошади, обогнал его карету, выстрелил из револьвера в окно кареты и, опередив ее, сажень на 6, остановился круто, на всем скаку повернул лошадь навстречу кареты и выстрелил вновь, после чего опять поскакал вперед к Дворцовой набережной».

От выстрелов, слава Богу, никто не пострадал. Мирскому удалось скрыться, но в июле того же года он был арестован в Таганроге. И вот – судебный процесс, на скамье подсудимых – неудачливый стрелок и его укрыватели. Суровый приговор был смягчен: смертная казнь заменена бессрочной каторгой. Из здания Судебных установлений на Литейном, 4, Мирский был возвращен в камеру «Секретного дома» Петропавловской крепости.

На суде были опрошены многие свидетели. Однако один из них, сыгравший немалую роль в отыскании и поимке государственного преступника и его сообщников, так и не был вызван в зал суда. Его имя не упоминалось в протоколах. Со временем это имя станет известно каждому революционеру и каждому охраннику режима.

В камере «Секретного дома» Мирский находился не только под неусыпным надзором тюремной стражи, но и под бдительным контролем товарищей-революционеров. Чиновник Третьей экспедиции Третьего отделения и тайный осведомитель народовольцев Клеточников сообщал «своим»: «Мирский, говорят, упал духом… Он сознался, что укрывался у Семенских, сперва в городской квартире, а потом в имении… Оказывается, что агенты… ездившие туда… не признав его, выпустили из рук. Ездили же они вследствие сообщения Рачковского». Это – первое свидетельство об агентурной деятельности человека, который через 26 лет станет главой политической полиции России.

До этого момента биография Петра Ивановича Рачковского совершенно заурядна. Даже забавно, до чего каждый ее поворот приводит на память образы маленьких людей из русской литературы. Отец будущего короля провокации начинал служебный путь как станционный смотритель – «коллежский регистратор, почтовой станции диктатор». Ко времени рождения сына в 1851 году дорос до гоголевского чина почтмейстера в