Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский

В то время как единственным условием дальнейшего укрепления крестьянского землевладения была нерушимость традиций поземельных отношений, которые сложились в Англии гораздо менее благоприятно для крестьянства, чем это имело место хотя бы в той же Франции, эти отношения подверглись разрушительному воздействию капиталистического развития задолго до того, как крестьянское землевладение успело получить даже призрачный оплот в законах буржуазного государства.

Таким образом, английское крестьянство еще до революции оказалось под двойным ударом: с одной стороны, этот класс усиленно разрушался под нажимом дворянства в лице манориальных лордов, с другой стороны, его разрушали губительные для мелкой собственности вообще и на этой ступени ее развития в особенности капиталистические отношения.

Но именно потому, что английскому крестьянству пришлось столкнуться с капиталистическими отношениями в земледелии еще в условиях господства феодальной собственности на землю и на протяжении более полутора веков оно подвергалось разрушительному воздействию этих отношений, оно оказалось накануне буржуазной революции глубоко дифференцированным.

В данном случае речь идет не о возниковении простого имущественного неравенства, не затрагивавшего основ крестьянской общины, как это имело место уже в период господства феодализма, а о процессе, совершавшемся в условиях созревания капиталистического уклада, в период перерастания простого товарного производства в производство капиталистическое, когда дифференциация деревни означала ее размыв, процесс «раскрестьянивания», «коренное разрушение старого патриархального крестьянства»[99] и создание новых типов сельского населения, замену старого крестьянства «совершенно новыми типами сельского населения, — типами, которые являются базисом общества с господствующим товарным хозяйством и капиталистическим производством»[100].

Если в других странах Европы этот процесс приходится главным образом на время после буржуазной революции, то в Англии он предшествовал ей. В этом заключается одна из важнейших особенностей социальной эволюции в английской деревне.

Процесс усиленного размыва английского крестьянства в XVI–XVII вв. наиболее ярко проявился в росте его безземельного слоя, так называемых коттеров. Его удельный вес в английской деревне первой половины XVII в. был поистине огромным.

Исследование истории коттеров составило бы, несомненно, интереснейшую главу предыстории капиталистического производства в Англии. В данном же случае мы ограничимся лишь самой общей характеристикой этого слоя сельского населения. Основной чертой является второстепенный характер периодических различий титулов держателя и первостепенное значение общности имущественного положения. Коттер мог быть копигольдером или лизгольдером, он мог быть даже фригольдером, это не меняло существа — отсутствия у него условий для ведения самостоятельного крестьянского хозяйства. Коттер не мог прожить на доходы со своего хозяйства. Они были для этого слишком незначительными, поэтому он вынужден был либо искать заработок в качестве батрака — в чужом хозяйстве, либо заняться ремеслом. Однако и в качестве ремесленника коттер — чаще всего «рабочий на дому», эксплуатируемый скупщиком.

Таким образом, с социальной точки зрения коттер XVII в. эксплуатировался вдвойне — как держатель в маноре и как наемный рабочий; он наиболее яркая «промежуточная» фигура переходного века, связующее звено между городским плебсом и крестьянской деревней. Коттер — деревенский плебей, одна из примечательных особенностей социальной структуры Англии первых Стюартов.

С крестьянством коттеров объединяет общее стремление к уничтожению власти лорда над землей и прежде всего над общинными угодьями, служившими основным подспорьем их экономического быта, с городским плебсом их роднит ненависть к миру собственников. Отсюда возникают «уравнительные тенденции» в их «социальной психологии». Эта двойственность в позиции коттеров ярко отразится в памфлетах Уинстенли — их идеолога в революции XVII в. Но, чем быстрее множились ряды коттеров, тем больше суживался состав йоменри.

С какой быстротой «раскрестьянивалась» английская деревня, ярче всего показывает эволюция термина «йомен». В XV в., как мы видели, под этим термином понимали самостоятельно хозяйствующего на своем наделе крестьянина — фригольдера или копигольдера — в противовес арендатору, лишенному какого-либо права на землю, и батраку, не имевшему земли. Так, йомен — это средний крестьянин, независимо от того, под какими юридическими вывесками он владеет землей. Главная его черта — самостоятельное хозяйство[101]. Именно так еще понимал этот термин Бэкон, писавший в своей истории Генриха VII: «Для поддержания могущества и нравов в королевстве было в высшей степени важно сохранить достаточные размеры держания, чтобы обеспечить безбедное существование здоровым и сильным людям и закрепить большую часть земли королевства во владении йоменри, т. е. людей среднего состояния между благородным и коттерами…»

Еще отдельные памятники середины XVI и XVII в. свидетельствуют о том, что именно таким было первоначальное и широкое употребление этого термина.

В сочинениях Смиса, Гаррисона, Вильсона и др. йомен означает уже только богатую, преимущественно фригольдерскую, верхушку крестьянства. Это немногочисленная прослойка, стоявшая по своему имущественному положению очень близко к джентри.

Так, в начале XVII в. Вильсон насчитывал среди английского крестьянства следующие группы: 10 тыс. йоменов, которые в состоянии были тратить ежегодно от 300 до 500 ф. ст. и нередко давали деньги взаймы королеве (т. е. Елизавете); 80 тыс. фригольдеров, имевших по 5–8 молочных коров, 5–6 лошадей, не считая мелкого скота. Остальных же крестьян Вильсон относит к категории копигольдеров и коттеров. Многие из них, замечает он, столь же состоятельны, как и первые, другие же так бедны, что вынуждены наниматься на работу.

В конце века картину дифференциации английского крестьянства попытался нарисовать Кинг. Если верить ему, то в Англии этого времени насчитывалось: фригольдеров крупных — 40 тыс., фригольдеров мелких — 120 тыс., арендаторов — 140 тыс. и около 400 тыс. — бедных и батраков.

В этих цифрах прежде всего вызывает удивление: куда девались копигольдеры? Только в виде предположения можно усматривать их, с одной стороны, среди арендаторов и с другой — среди бедняков и батраков. Удивительно, как мало времени понадобилось, чтобы полностью стереть их фактическое отличие от арендаторов и батраков. Таким образом, статистика Кинга как нельзя лучше свидетельствует, каково было положение копигольдеров полвека спустя после революции.

К моменту революции 40-х годов деревня все больше расслаивалась на богатую верхушку, которая во всех решающих вопросах деревенской действительности — огораживания, ренты и т. д. — шла в ногу с сельскими сквайрами, и массу малоземельных и безземельных коттеров и батраков, которым завоевание буржуазного права собственности само по себе не могло принести социального избавления, так как у них уже не было своей земли.

Такова общая тенденция аграрного развития Англии в XVI–XVII вв.

Становится совершенно очевидным, что история крестьянства в целом и изменения в соотношении различных групп крестьянства — крупного, среднего, мелкого и беднейшего — отнюдь не совпадают. Удельный вес этих групп оказывается весьма различным до революции, в период революции и вслед за ней. Во-вторых, становится совершенно ясным, что в революционный период и последовавшие за ним десятилетия происходили важнейшие сдвиги как в распределении земельной собственности между различными классами землевладельцев, так и