Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский

плугов (упряжек), теперь (время Якова I) — не более 23 «по той причине, что большая часть земли прихода ценой до 2 тыс. в год сдана в аренду различным лицам, живущим вне деревни (is leased to divers outdwellers)». В приходе Титенхулл некогда было 16 плугов, «теперь здесь 6 плугов: земля стоимостью в 800 фунтов в год сдана в аренду лицам, не живущим в приходе». В приходе Кингстон числилось 2700 акров земли, из них 2 тыс. акров снимают «иногородние», живущие далеко от прихода.

Еще выше был удельный вес ренты лизгольдеров в графствах, расположенных неподалеку от Лондона.

Таким образом, важнейшая особенность социально-экономического развития Англии конца XVI и начала XVII в. заключается в том, что процесс складывания капиталистического способа производства именно в земледелии протекал наиболее бурно, наиболее революционно и с наиболее разрушительными последствиями для традиционных отношений. То обстоятельство, что английское земледелие одновременно с промышленностью достигло уровня мануфактурного производства, не только предопределило раннее созревание буржуазного уклада в экономике этой страны, но и столь своеобразную для английской революции расстановку классовых сил.

Ибо что означало столь раннее внедрение капиталистических элементов в земледелие, если не то, что в деревне сложилось новое дворянство, интересы которого пришли в острое противоречие с традиционными отношениями поземельной собственности, — класс, являвшийся естественным союзником городских буржуа в борьбе с абсолютизмом, стоявшим на страже незыблемости этих отношений.

Основой феодального строя в Англии оставалась феодальная собственность на землю. Несмотря на то что значительная доля земельной площади страны в течение XVI и в начале XVII столетий оказалась в руках «новых лендлордов», приобретших ее за «чистое золото» и поэтому считавших ее своей «благоприобретенной» собственностью, абсолютное большинство владений манориальных лордов страны являлось с точки зрения господствовавшего в стране феодального права «рыцарским держанием», обязанным верховному лорду, в большинстве случаев — королю, рядом повинностей и весьма ограниченным в праве распоряжения и т. п.

Хотя основная обязанность держания «на рыцарском праве» — военная служба королю, так же как и заменявший ее платеж — «щитовые деньги», к XVII в. ушла в область предания, все еще требовалось оказывать королю «субсидии» (aids), когда тот выдавал замуж старшую дочь или посвящал в рыцари старшего сына. Случай «пленения короля» и обязанность держателей его внести за него выкуп в XVII в. являлся уже юридическим анахронизмом. Размер этих «субсидий» отнюдь не был фиксирован, за исключением оговорки Великой хартии 1215 г., что он должен быть «разумным».

«Рыцарский феод» в XVII в. переходил по наследству уже столь свободно, как и всякая другая фамильная собственность, тем не менее здесь все еще действовал средневековый принцип единонаследия, согласно которому владение переходило лишь к одному из сыновей (старшему). Этот принцип вызывал естественное возмущение обделенных и именно поэтому искавших удачи на пути капиталистического предпринимательства.

При наследовании рыцарского держания сюзерен мог потребовать рельеф (выкуп), который в случае наследования крупных владений нередко становился предметом фискальных вымогательств[91]. Что же касается непосредственных держателей земли от короля, то, кроме рельефа, они должны были при вступлении в наследство внести особый платеж (primer seisin), который равнялся полному годичному доходу от унаследованной земли.

Однако наибольшее возмущение и протест в рядах нового дворянства вызывала сохранявшаяся в силе средневековая система «опеки малолетних наследников» (мужчин до 21 года и женщин до 14–16 лет).

Малолетний наследник или наследница поступали под опеку верховного лорда вместе с принадлежавшей им землей. До наступления совершеннолетия подопечного лорд имел право бесконтрольно управлять его имуществом. Более того, он распоряжался судьбой наследников и в особенности наследниц, выдавая их замуж по своему усмотрению и превращая это право в предмет самых беззастенчивых коммерческих сделок с целью собственной наживы.

Если подопечная отказывалась от предложенного ей опекуном брака, то она должна была выплатить последнему «стоимость брака», т. е. столько, сколько претендент был согласен заплатить за получение ее руки. Если же она выходила замуж без разрешения опекуна, то теряла в его пользу «двойную стоимость брака».

При наступлении совершеннолетия наследник мог потребовать у опекуна возврата своего владения, однако он обязан был за это внести ему «платеж за передачу» (oustre le main) в размере полугодичного дохода с земли; что же касается держателей непосредственно от короля, то они должны были при этом принять рыцарское звание или в противном случае уплатить произвольный штраф (fine).

Легко представить себе, в каком виде возвращалось это имение от опекуна, который не был обязан отчитываться за свое хозяйничанье. «Когда же, — писал Томас Смис во второй половине XVI в., — подопечный получает, наконец, свое владение обратно… леса вырублены, постройки разрушены, имущество исчезло, земля сдана в аренду на много лет вперед или истощена до полной бесплодности… в результате он никогда уже не сможет вернуть владение к тому состоянию, в котором ему его оставил отец».

Наконец, владельцы рыцарских феодов были чрезвычайно стеснены и в праве распоряжения своим держанием. Феод не только не мог передаваться по завещанию, но и при жизни для отчуждения его требовалось согласие лорда. Что же касается непосредственных держателей короля, то они не могли этого сделать и после издания 18 статута Эдуарда I. Впоследствии им разрешалось отчуждать землю при условии уплаты файна в размере одной трети годичной стоимости владения. Отчуждение без разрешения наказывалось штрафом в размере годичной стоимости отчужденной земли.

Таковы вкратце основные правовые особенности рыцарского землевладения в Англии. Большинство из них продолжало существовать и в XVIII в.

Если эти нормы были еще в той или иной мере оправданы в период, когда держание было действительной опорой политической системы, то с торжеством абсолютизма они потеряли всякое разумное основание и стали лишь орудием для фискальных вымогательств короны.

Таким образом, в то время как превращение земли в условие капиталистического производства настоятельно требовало освобождения ее от оков феодальной собственности, абсолютизм стал на путь прямо противоположный — восстановления всей обветшалой системы рыцарского землевладения, пытаясь утилизировать право верховной феодальной собственности в интересах утверждения неограниченной власти короля и избавления от финансовой зависимости парламента. Тем более очевидным проявлением этой «феодальной реакции» было учреждение (еще при Тюдорах) Палаты по делам опеки и отчуждения (32, Генрих VIII, гл. 46), которой было поручено стоять на страже фискальных интересов короны, вытекавших из рыцарского держания. Стюарты не только продолжали судорожно цепляться за право верховных сюзеренов земли, но и превосходили своих предшественников в фискальной утилизации этого права. Яков требовал «субсидии» при посвящении в рыцари сына Генриха и при выдаче дочери замуж. Карл I собирал огромные штрафы за уклонение от принятия рыцарского звания и принесения феодальной присяги.

Может быть, наиболее ярко сущность вопроса о «рыцарском держании» раскрывается в росте