Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский

Англия XVII в. продолжала оставаться аграрной страной с резким преобладанием земледелия над промышленностью, деревни над городом[89].

Еще в конце XVII в. из 5,5 млн. ее населения три четверти, т. е. более 4 млн., проживало в деревне и было связано с земледелием. По вычислениям Петти, капитализированная рента земли и связанного с земледелием имущества составляла 210 млн. ф. ст., в то время как стоимость остального капитала оценивалась им в 40 млн. ф. ст.

Единственным крупным городом, заслуживавшим это название, был Лондон. В начале века в нем проживало около 200 тыс. человек, города Ньюкасл, Бристоль, Лидс, Манчестер, Норич и др. «не имели еще никакого значения» (Энгельс).

Английская промышленность ни по качеству своих изделий, ни по разнообразию их ассортимента не могла соперничать не только с голландской промышленностью, но и с промышленностью прирейнских городов. Что же касается английской торговли, то и она не могла идти ни в какое сравнение с торговлей Голландии.

Сухопутные дороги были столь плохи, что провоз по ним товаров обходился дороже их стоимости.

Морские же коммуникации из-за жалкого состояния английского флота почти целиком находились в руках голландцев. Даже сельдь, выловленная в английских водах, продавалась англичанам голландцами.

По сравнению с Голландией Англия была страной со слаборазвитой промышленностью и торговлей. Еще в первой половине XVIII в. Джон Смит в своих «Заметках о шерсти» писал: «Великобритания отличается от Голландии, как деревенский арендатор отличается от лавочника-лондонца». Для первой половины XVII в. это сравнение, во всяком случае, вполне справедливо.

И тем не менее все эти факты, предостерегающие нас от переоценки уровня развития английской промышленности и торговли в первой половине XVII в., отнюдь не означают, что Англия слишком медленно продвигалась по капиталистическому пути.

Нельзя допустить большей ошибки, чем судить о степени зрелости капиталистического уклада в экономике предреволюционной Англии только по состоянию ее промышленности и торговли.

Особенность социально-экономического развития этой страны в конце средних веков и в начале нового времени заключалась в том, что наиболее интенсивная капиталистическая перестройка средневекового способа производства началась в деревне раньше, чем в городе, и протекала радикальнее всего в земледелии. И именно здесь она достигла гигантского размаха.

Английское сельское хозяйство, издавна связанное с далекими рынками, намного раньше английской промышленности стало выгодным объектом приложения капитала, сферой крупного производства, рассчитанного на массовый сбыт. Экономическую эволюцию английской деревни ни в коем случае нельзя понять и объяснить вне связи с городским хозяйством не только Англии, но и континента.

Нет ничего удивительного поэтому в том, что процесс первоначального накопления капитала, основу которого составляли экспроприация сельскохозяйственного производства, обезземеление крестьянина, начался в Англии столь рано и именно здесь приобрел свою классическую форму. Именно тем обстоятельством, что английская деревня рано стала рассадником крупного производства, рассчитанного на массовый сбыт, объясняется, почему вплоть до настоящего времени ни одна страна не достигла такой степени развития капитализма и концентрации производства в сельском хозяйстве, какую мы наблюдаем в Англии.

Одним словом, если мы желаем воочию увидеть ту сферу английской предреволюционной экономики, где капитал не ограничивался, как это имело место в промышленности, использованием унаследованных от средних веков отношений производства, а беспощадно ломал эти отношения, создавая на их развалинах новые, наиболее соответствующие его потребностям, то мы должны обратиться к английскому сельскому хозяйству.

Англия является единственной в мире страной, где соответствующая мануфактуре стадия производства была достигнута в земледелии не только одновременно с промышленностью, но в ряде случаев раньше ее, где буржуазный способ производства внедрялся наиболее решительно в деревне вопреки феодальным формам землевладения. Это обстоятельство придало всему процессу первоначального накопления капитала в Англии всю его силу и размах. Именно на этой почве должно было наиболее ярко проявиться внедрение капиталистических отношений.

О степени интенсивности вторжения капитала в земледелие можно судить прежде всего по тому, какое огромное количество земель в течение предшествующего революции столетия переходит в руки людей, не связанных с земледелием.

Начиная с тюдоровской секуляризации факт все большего сосредоточения земель в руках денежных людей становится предметом жалоб, не прекращавшихся вплоть до революции.

В одной из жалоб Генриху VIII крестьяне писали: «Не только разные джентльмены вашего королевства, но многие купцы, суконщики, золотых дел мастера, мясники и кожевники и другие ремесленники, алчные и неразумные люди, ежедневно захватывают в свои руки больше ферм, чем они в состоянии сами обрабатывать».

В начале XVII в. Джон Норден замечает об этих приобретателях земель: «…они наперебой друг перед другом, как бы соревнуясь, старались захватить землю, заплатив любую цену».

Эта тяга буржуа к земле легко объяснима: земля все еще оставалась основой социального престижа и вместе с тем экономически наиболее обеспеченным объектом приложения капитала, и он туда устремился из всех сфер накопления. В отличие от других стран Европы этот процесс в Англии в XVI–XVII вв. сопровождался не «феодализацией капитала», а коренной ломкой традиционных форм земледелия.

Первые десятилетия XVII в. современный исследователь вопроса Тоуни справедливо назвал периодом «бума» поземельного рынка. Если Елизавета продала коронных земель на сумму в 817 тыс. ф. ст., то два ее ближайших преемника за 30 лет XVII в. продали земли на сумму, вдвое большую.

Все больше земли на рынок выбрасывали разорившиеся аристократы.

Из 2500 обследованных маноров, расположенных в 7 графствах, в период 1561–1600 гг. отчуждался каждый третий манор, в гораздо большей пропорции происходило это отчуждение в период 1601–1640 гг.

О готовности денежных людей вложить свои капиталы в землю свидетельствуют и те огромные суммы, которые тратились компаниями осушителей на мелиорацию «великой» равнины.

За первые 50 лет XVII в. только компания графа Бедфорда истратила на осушение 300 тыс. ф. ст.

Но самым ярким свидетельством процесса интенсивного становления капиталистического способа производства в земледелии является распространение крупной, капиталистической аренды.

«…В Англии к концу XVI столетия, — указывает Маркс, — образовался класс богатых для того времени «капиталистических фермеров»»[90].

О численности этого класса можно судить по данным Кинга, считавшего, что в конце XVII в. в Англии имелось 140 тыс. крупных и мелких арендаторов. Несомненно, что значительную часть этих арендаторов составляли капиталистические предприниматели.

Если вначале такие капиталистические хозяйства основывались на домениальных владениях лендлордов, то с течением времени они стали возникать и на землях, ранее обрабатывавшихся крестьянами, которых беспощадно сгоняли с них.

Так, например, в 3 из 9 обследованных маноров в Глостершире в начале XVII в. рента лордов уже полностью состояла из ренты лизгольдеров, в 4 других манорах она равнялась уже половине манориальных доходов.

О степени внедрения лизгольдеров в деревнях Сомерсетшира могут дать представление следующие сведения, почерпнутые нами из бумаг мировых судей. Жители прихода Хантспилл жалуются, что некогда здесь имелось 60 пашущих