Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

— Михаил Александрович, кому поручим иллюстрации к собранию сочинений? Рисунки должны быть очень хорошими. Мы перебирали разных художников… Даже вспомнили Королькова. Он перед войной иллюстрировал «Тихий Дон»…

— Что ж, Корольков был неплохой художник, — говорит Шолохов. — Дай-ка, Маша, это издание.

Мария Петровна приносит объемистую книгу, выпущенную издательством «Художественная литература» в 1941 году. В этот фолиант вместились все четыре книги романа. Мы знали, что когда-то Михаилу Александровичу нравились иллюстрации тогда еще молодого ростовского рисовальщика. Сейчас в глазах Шолохова было раздумье. Полистав книгу, он открыл страницу с рисунком, где Мелехов на коне занес шашку над австрийцем. Затем перелистал еще книгу и открыл на странице, где был изображен вернувшийся после госпиталя Мелехов. Широко расставив ноги, стоял Мелехов перед крыльцом дома Листницких. Ничего не скажешь, все нарисовано картинно и броско. Пожалуй, даже слишком картинно. Мы эти рисунки хорошо помнили. Михаил Александрович отложил книгу.

— Сколько писем я получил из-за одной неточности художника. Он не изобразил скошевку, что пропущена под пузом коня к седлу. Писали читатели: не знает художник, что рисует. Если без скошевки — от первого удара пикой казак с седла вылетит.

— Он коней хорошо писал.

— Коней — да… Коней хорошо… А вот женщин похуже. — Шолохов перелистал книгу и остановился на рисунке, где у изгороди Аксинья разговаривает с Григорием. Как бы новыми глазами взглянули мы на эти рисунки. Действительно, обаяние, извечное колдовское обаяние Аксиньи тут трудно было заметить.

— Женщины должны быть покрасивее… Не надо их огрублять. У нас какие они… — Шолохов улыбнулся. — Ехал я с дружком одним. Я за рулем, он рядом. В поле казачек встретили. Одна из них — только глаза видны, лицо от загара закрыто. Одни глаза… Остановились. Пошел дружок к казачкам. Я сижу. Смотрю ему вслед. Поговорил он с ней. Идет обратно. «Ну, что?» Махнул дружок рукой. «Едем дальше… Не вырвешься потом». Одни глаза видел… Коней Корольков знал. Он родней крупному донскому конезаводчику доводился. — Михаил Александрович помолчал. — В рисунках должно быть все ясно. Возьмите фадеевский «Разгром». Великолепная книга… Где-то люди воюют… Что-то делают — все видишь. Все понимаешь. Одно с другим не смешаешь… Тонкость для художника необходима. Во время вручения Нобелевской премии был я в Швеции на одном трогательном празднике. Королевой красоты была избрана обыкновенная девушка, дочь рыбака… Нет, нельзя красоту огрублять. Пусть иллюстрирует тот, кто людей привлекательными умеет делать. — Шолохов отодвинул книгу.

— Михаил Александрович, рисунки — это видно… А как переводы ваших книг на другие языки оценить?

Шолохов пожал плечами.

— Как их все проверишь? Вопрос сложный. Тут по-разному бывает. Какой хороший поэт Твардовский… А за рубежом его почти не знают. Не понимают, наверно, переводчики. Переводят некоторых модных… Быть хорошим переводчиком — это большое искусство. — Шолохов усмехнулся. — У меня в Скандинавии был толмачом один студент-датчанин. Как перевести «кирпич», не знает. «Черепицу» — не знает… Даже «бумагу» не знает. Да и где ему, бедняге, знать, когда времени у него нет. Приходит утром, стонет. Я спрашиваю: «Что?» — «Ноги болят». Обут в горные альпийские ботинки… «Почему болят?» — «Игра у нас такая: сидим за столом, пиво пьем, а под столом лупим друг друга ногами». Задрал штанину — вся нога синяя. Где ж ему знать язык? Шекспир — сугубо английский писатель… А как его у нас знают! А почему? Переводчики были отличные. Это большое искусство — перевод.

— Михаил Александрович, но с переводами некоторые издатели тоже штучки выбрасывают. Как было в Англии с «Тихим Доном», а во Франции в свое, правда, время с «Поднятой целиной»? Не такое уж безобидное дело — перевод.

— Конечно, есть и фальсификаторы… Раз существует политика — должны быть и фальсификаторы. В книге Константина Приймы[1] подробно исследован этот вопрос. Серьезная работа нашего земляка… Пришло недавно письмо из ГДР. Жалуются издатели: не хватает «Тихого Дона». Сообщают, издали один миллион четыреста тысяч… Частично и на Западную Германию… Что я им могу ответить? Что не по адресу письмо? Или что рост самосознания? Но это ж друзья пишут. Шутить мы вот тут за столом можем. Но если серьезно — действительно рост самосознания. Это всюду. Но, по-моему, особенно у нас. Как депутат, я получаю много писем… — Шолохов поднялся и пошел в соседнюю комнату. Вернулся, держа в руке конверт. — Прочти, Толя, это письмо из Азова, — обратился он к Калинину.

Автор письма сообщал о том, что он, как и его отец и братья, после войны и ранения уже почти 30 лет работает на Азовской верфи судовым столяром, и что старший сын его также начал работать на той же верфи, и что младший по окончании школы тоже придет на верфь. И что 74-й год знаменателен для него: награжден судовой столяр орденом Трудового Красного Знамени. И что министерство мало уделяет внимания их судоверфи, мало заботится о бытовых нуждах, о жилищах для рабочих. Поэтому молодежь уходит с верфи. А на партийных собраниях хотя и раздаются критические голоса, но они пропадают в потоке общих слов и решений.

На каком-то слове Калинин не разобрал написанное.

— Дай-ка, Толя… — сказал Шолохов. — Я привык угадывать почерки. — И сам дочитал письмо. — Это действительно рост самосознания. Судовой столяр, рабочий, а как заботится о преемственности поколений! О чести предприятия! Это ж государственно мыслящий человек! — горячо говорил Шолохов. — Я и сам не знал, что в Азове имеется верфь…

— Может, опубликовать письмо?

Шолохов на мгновение задумался:

— Не-ет… Письмо этот человек писал мне… Своему депутату… Я сам должен и меры принимать и отвечать ему… Рост самосознания у всех ведь, не только у избирателей. — Шолохов аккуратно вложил письмо в конверт.

— Михаил Александрович, а что сейчас происходит в Миллерове? В газете «Молот» сообщалось о том, что Шолохов оказал большую помощь в строительстве там предприятий.

— А как же иначе? В Миллерове и вокруг него много казачьей молодежи. Надо, чтобы она вливалась в промышленность, в рабочий класс… Тогда не будет уходить молодежь на сторону… Будут в Миллерово тянуться. Пусть соединится одно с другим… Что ты увидела недавно, Маша, в степи? — обратился Шолохов к Марии Петровне.

— Как одно к другому приспосабливается… За станицей боярышник цветет, козы там пасутся… В боярышнике… Пригоняют их из степи — козы боярышником пахнут, а боярышник козами…

И вспомнилось, как в прошлом году, в самом конце мая, вместе с Михаилом Александровичем поехали мы не так-то уж и далеко от Вешенской, к Лебяжьему яру, к прикипевшим к сердцу Шолохова местам. Было раннее утро. Светло и безветренно. На другой стороне голубел лесок, а внизу катил свои вечные волны Дон.