Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

И еще вспоминалось, как однажды, может, уже и десять лет назад, а может, и чуть дальше по времени, оказались мы с ним в изрезанном неглубокими балками, густо шелестящем под летним ветерком леске. Шолохов тихо произнес тогда: «Здесь каждый кусок земли кровью пропитан».

Мы знали, что Михаил Александрович неторопливо продолжает работать над романом «Они сражались за Родину», хотя уже и то, что по главам было собрано в книгу, горячо встречено поклонниками шолоховской прозы. Не так давно обрадовала нас весть и о том, что Сергей Федорович Бондарчук написал по опубликованным главам этой книги сценарий. О том же, что Сергей Бондарчук вместе с актерами, снимающимися в фильме, приезжал к Шолохову, я узнал уже в Ростове.

— Я говорил Бондарчуку: «Погоди, Сергей, закончу роман — тогда и будешь снимать картину», — рассказывал нам, посмеиваясь, Михаил Александрович. — Но не я, а он уговорил меня. А недавно приехал со своими орлами, и просидели за разговорами до четырех часов ночи. Бондарчук, Тихонов, Никулин, Шукшин… Никулин приехал, как был, в выцветшей гимнастерке, — говорит, сниму ее, когда фильм кончим. И еще просил Никулин не убивать Некрасова, поскольку он его играет. Очень понравился мне Шукшин. Серьезно относится к Лопахину. По-моему, подходит по характеру… Приехали за советом: как делать картину? Что я мог им сказать? Не отступайте от правды. «Можно это взять на вооружение?» — Шукшин спрашивал. «Показывайте все, как было». — «Все, как было?» — «Все… Победа-то наша». А когда я спросил, что они сами думают о картине, говорят: не надо спрашивать. Все оказались суеверные… Что же, обождем… Место для съемок они выбрали правильное.

Действительно, место для съемок выбрано правильное. Кто не помнит по сводкам Советского Информбюро станицу Клетскую, в районе которой в преддверии Сталинградской битвы весь август 1942 года шли ожесточенные бои!

Неторопливо текла беседа. Пора было дать хозяевам отдых. Предстояла еще одна встреча, во время которой Щербаков должен был показать Михаилу Александровичу свою работу. Художник ежедневно с холстом направлялся на природу.

Мы вышли на веранду. Ярко светило солнце.

— Урожай в этом году ожидаем хороший, — сказал Шолохов. — Так, Булавин?

— Ожидаем, Михаил Александрович, — ответил секретарь райкома. — Пока все говорит об этом.

— Вот так всегда, пока не уберемся, точного ответа от Булавина не дождешься.

— Помните прошлый год? Какие дожди были!

— Но урожай-то собрали какой?

— В среднем двадцать и шесть десятых центнера на гектар, — скромно сказал Булавин.

— Для нашего района это высокий урожай.

— Будем добиваться еще получше.

Откуда-то, то ли из-за Дона, то ли с соседних дворов, тянуло легким, почти неуловимым запахом скошенного сена. Казалось, все цветет вокруг, так же как здесь, на широком, поросшем густыми деревьями шолоховском дворе.

— До встречи, — сказал, прощаясь, Шолохов. — А рисунки все же, пожалуй, хорошо бы дать Верейского.

1974

ДОН ТИХИЙ…

«…Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу… Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!»

Трудно более страстно и нежно, до крика в горле, выразить любовь к отчему краю, к родной земле, с которой ты связан и повенчан на веки вечные от первого крика до последнего вздоха. С вишневыми зорями и закатами, на терпком полынном ветру надо было впитать в себя все, что лежало вокруг, уходило далеко в трагические и мужественные страницы истории донского, казачьего края, чтобы потом со всей силой невиданного таланта ответить своей земле, воздать сторицей за любовь и ласку, а главное — за неповторимость самой земля и тех, кто, живя на ней, прошел огненные купели, сохранив в нелегких и непростых своих характерах святую, неистребимую преданность Родине.

…Бывая в станице Вешенской, откровенно говоря, я удивлялся художникам, еще не добравшимся в эти поразительные по красоте, поэтичности, непохожести на другие, пусть так же прекрасные места.

Земля наша богата разнообразными художническими талантами. Огромен диапазон изобразительных средств. Выбирай по душе любой. Думая об этом, я поделился своими мыслями с Борисом Валентиновичем Щербаковым, чье творчество давно привлекает внимание любителей реалистического современного пейзажа. Глубокое проникновение в душу природы, ее философию, тонкость ее оттенков, выраженных столь самозабвенно, что порой удивляешься: как можно это все увидеть, почувствовать и воспроизвести кистью?!

В этом месте, вероятно, кто-либо из знатоков живописи усмехнется. Можно ли быть таким наивным и забывать о Левитане, Айвазовском, Шишкине и других корифеях русского пейзажа? Нет, именно не забывая, а исходя от лих. Природа столь совершенна и первична, что когда видишь ее обогащенной соразмерным талантом художника, то можешь оказаться в роли наивного простака, удивляющегося, казалось бы, обычным вещам.

Но обычным ли?

Восприятие творчества, как и само творчество, глубоко индивидуально. Всегда любопытно слушать из чьих-либо уст, что должно быть так, а не эдак. Любопытно и даже порой весело. Кто из нас не испытал таких приступов веселости?

Нелегок путь художника к широкому признанию. Он шел своей дорогой, любя русскую реалистическую живопись и русскую классическую литературу. Так появились прекрасные циклы его пейзажей: пушкинский, толстовский, тургеневский.

Они сами по себе как бы снова и снова подтверждают пушкинскую мысль о том, что равнодушная природа всегда будет красою вечною сиять…

Багряно-золотые осенние дубы-великаны в пушкинских местах Молдавии, впервые увиденные в студии художника, вызвали у меня какое-то жжение в сердце и — не скрою — даже ревность.

— Борис Валентинович, а почему бы вам не отправиться на Дон? Я уверен, вы найдете там совершенно своеобычные пейзажи.

— А как же, — ответил спокойно Щербаков, — мы с женой уже читаем — и в который раз! — «Тихий Дон».

Разговор этот происходил весной 1973 года. В ту пору художник еще приходил в себя после перенесенной им тяжелой болезни, но как только сошел летний зной, он выехал в Ростов. Я в это время был в Ереване, на симпозиуме поэтов Азии и Африки. Узнав, что Щербаков в Ростове, прилетел туда.

Был золотой сентябрьский день, когда вместе с ним мы отправились на левый, пологий берег Дона. Проехали густо поросшие деревьями места, где расположились дома отдыха и пионерские лагеря. Я почувствовал на